Глава 26. Ангелина

Не смотрю вверх, боясь встретиться с его осуждающим взглядом. Или гневным. И вижу начищенные мысы мужских туфель. Даже среди размытой грязи он смог остаться чистым. В отличие от меня. Кончики пальцев пульсируют. Дрожь во всем теле не позволяет дышать полной грудью. Я скована страхом и жалостью к себе. – Прости, – силой вытесняю из себя слово, все еще пряча взгляд. Пиджак, в который завернута картинка, прилип ко мне, и мне хочется оторвать ее от себя, пусть и вместе с клочками кожи. Что, если я совершила непоправимое? – Я думал, ты так и не решишься… – говорит отстраненно, но его голос окружает ледяной скалой. – Ты… Знал? – вскидываю короткий взгляд и тут же морщусь от боли. Его серые глаза с прозеленью полны острого осуждения. – Я знаю все, что происходит у меня дома, Геля. «Геля»… Звучит мягко, хотя мне никогда не нравилось, когда меня так называют. Дождь усиливается. Моя одежда мокрая насквозь. Над Узником какой-то воображаемый зонт. Он выглядит сухим. Или это лишь мое воображение? Ведь он всегда выходит сухим из любой игры. Я же по уши в… – Про планы вашей семьи на картину я узнал через пять дней, как ты оказалась у меня. Про ваш план, твой телефон, игру Ефима Остапова… Не думаешь, что я позволил бывать в своем доме тому, о ком ничего не знаю. А вы, наивные, решили, что я попался?.. Мне хочется кинуться на шею Узнику. Он говорит с такой печалью в голосе, мне дурно от его мягкости. Какой-то даже нежности. Это же не про него все… Такой Узник сбивает. Заставляет чувствовать себя неправильно. Быть плохой. Обманывать. Воровать, когда он этого в корне не заслуживает. – Все думал, когда же ты расскажешь? Сдашься? – Я упрямая. – Или недалекая. Снова поднимаю на мужчину затравленный взгляд. Нижняя губа трясется. Слезы близко, и как хорошо, что они не будут заметны под дождем. Его охрана не подходит к нам близко. Я все же не враг номер один, который может причинить непоправимый вред великому Узнику. Сейчас он вызывает смешанные чувства. Мне хочется просить прощения, обнять его, почувствовать его тепло, которое намеренно игнорировала последние дни. Почему? Мне не хотелось привязываться. И он вызывает страх. Его игры ужасны и опасны. – Что ж, Ангелина… Можно сказать, свое задание ты выполнила. Руки немеют. Холст какой-то тяжелый. Либо слабость в каждой косточке, в каждой мышце. Она убивает. – Вы не учли одного… Узник первый раз уводит свой взгляд. На небо смотрит. Столько тайн за его плечами, и мне захотелось узнать каждую. – Картина, которую ты держишь в руках, – небрежно кивает, – стоит пару тысяч долларов. Пытаюсь сделать шаг, но ноги прилипают к земле. Подошва обуви утопает в мокрой глинистой почве. – Это не оригинал? – охрипшим голосом спрашиваю. Все же успела простудиться. Узник отрицательно качает головой. Пробует усмехнуться. Не выходит. Чертова картина. Но если бы не она, я бы никогда не узнала, не встретила Узника. – Оригинал находится там, где и полагается. – В сейфе? – В музее, Ангелина. А ты держишь качественную, профессиональную подделку. Узник касается моего подбородка, заставляя посмотреть в его глаза. Делает это мягко, не настаивая. Его прикосновение прощальное. Слезы все же прорываются. И дождь, как назло, прекратился. Раскрываю пиджак, вытаскиваю помятый холст, что должен стоить миллионы долларов. Может, и больше. Помню, что папа говорил, сумма, которую просил заказчик, поистине ошеломительна. А выходит «пшик». В сухом остатке мы имеем разбитое сердце, тотальное одиночество, чувство потери. Еще никогда я ненавидела искусство, как в эту минуту. Разворачиваю картину. Мазня. Множество мазков, которые должны были сказать что-то о художнике и все такое. А говорит о том, как я ошиблась. – Она никогда мне не нравилась. Картина эта. – Так выбрось, чего ждешь? Сердце подхватило лихорадку. Стучит, как капли дождя по металлической крыше. Отбрасываю от себя кусок ткани. Она плюхается в лужу. Грязную, липкую субстанцию, которая теперь всегда будет ассоциироваться с этим днем. – Так лучше? – спрашиваю, взглядом обводя его поджатые губы. Он же целовал меня ими! – Ты мне скажи. – Что теперь будет? Вновь неудачный шаг. Расстояние между нами должно сокращаться, а оно лишь увеличивается. Зрительно все осталось по-прежнему, но я то и дело вижу пропасть. Узник смотрит в упор и чуть наклоняет голову вбок. Его глаза во тьме все равно яркие. Вдох. Взгляд опускается на шею. В то место, где бьется жилка. Мне трудно дышать, трудно говорить. Я запуталась, и мне становится все равно, что меня за поворотом ждет машина, чтобы увезти отсюда. Чувствую себя подвешенной марионеткой, которая не вправе самостоятельно пошевелить ни рукой, ни ногой. Кукла. – Ты свободна, Ангелина. Уходи, – кривится, уголки губ стремятся к низу. Когда Узник делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта, кровь застывает во всех венах. Больше нет его запаха, его горячей кожи, его голоса. – П-подожди! Мужчина разворачивается на пятках и смотрит совсем по-другому. Словно я только что оказалась на его пути. Вот такая, в грязи, в слезах, полуживая. Ему нет никакого дела до меня. Он снова жестокий, беспринципный мудак, который выкрал меня из ресторана, совсем не думая о последствиях. Ведь каждый его шаг продуман до таких мелочей, что становится страшно. Работа его мозга ошеломительна. – Слушаю. – Скажи мне свое имя, – прошу. Готова поклясться, что Узник готов рассмеяться. Мое сердце уже готово разорваться от его реакции. Медленно возвращается на то место, где и стоял. Он выше меня, сильнее. Я ведь была под его защитой, несмотря на дурацкое начало нашего «общения». А что ждет меня, когда я вернусь домой ни с чем? Заказчик сотрет меня и мою семью в порошок. – Я хочу знать твое имя. Пожалуйста. На миг его глаза светлеют, как небо после ухода грозы. Его взгляд рассыпает мурашки по плечам и дают глупую надежду. – Ренат. Сердце отмирает. – Прости меня, Ренат. Он не говорит ни «нет», ни «да». Просто уходит, показывая охране, чтобы рассаживались по машинам и уезжали. Я остаюсь одна. Вокруг темнота. В душе тоже ни одного лучика. «Ренат». Мне всегда нравилось это имя. И думать не могла, что так зовут Узника. Человек-загадка, и мне хотелось его понять. Машины уезжают, оставляя следы шин. Смотрю по сторонам, но не делаю и шага в сторону «выхода». Там, за поворотом, как я думала, спасение. Но то, что должна передать, валяется в грязи. И я сажусь на корточки, не понимая абсолютно, что же мне делать и как быть. Слезы режут кожу, но почти не чувствую их соль. Холодно, я трясусь, но как-то даже все равно. Ничего не волнует, и это должно волновать. Нельзя оставаться одной посередине дороги, когда температура воздуха близится к нулю. Мне хочется просто заснуть…