Глава 26. Маша

Просыпаюсь раньше Демида и, надев его рубашку, выхожу из спальни. Каждый шаг по его территории проходится горячей волной от ступней вверх. После вчерашнего все будто изменилось, хотя мы еще даже не разговаривали. Мне было достаточно видеть его глаза. В животе у меня рождаются бабочки, и совсем не чувствую неловкости, когда открываю полки на его кухне в поисках еды. На минуту я представила, какова стала бы моя жизнь, если Демид и я начали бы встречаться, потом жить вместе, проводить вместе время, делиться новостями и переживаниями. Мысли захлестывают и кружат, немного теряю связь с реальностью. Ведь наше совместное будущее просто невозможно. Из холодильника достаю яйца, молоко, умудряюсь на одной полке найти остатки муки и сахара. Знать не хочу, откуда они там взялись, потому что Исхаков не тот, кто будет готовить себе пироги. Замешиваю густое тесто, гремлю сковордкой, делаю это помещение живым. Не хватает музыки и легкого, утреннего танца. – На завтрак я люблю яичницу из трех яиц, – слышу позади себя хриплый голос, который отдается вибрацией по всему моему телу. – Поздно, – не поворачиваясь, говорю. Дыхание в спину навязчивое, но очень приятное. – И что тогда ты мне приготовишь? Наглый и голодный зверь. Щеки лопаются от сдерживаемой улыбки. – Панкейки, – хихикаю и круто поворачиваюсь к Демиду лицом. Он ближе, чем я думала. – Это что за хрень? Блины, что ль? Исхаков озадачился и хмуро смотрит на столешницу, где расплылись капли теста, а на плите шкварчат аппетитные панкейки. – Не любишь? – отрываю кусочек и отправляю в рот. Сладкий, горячий. – Не знаю. Твои блины… Панкейки я не пробовал. Демид умеет флиртовать. Господи, у меня появляется неугасимый порыв поцеловать его. А когда на его щеках показываются две ямочки, я и вовсе впадаю в экстаз от умиления. Он так редко улыбается, что я и не знала про его эти ямочки. Снимаю со сковородки поджаренный блин, дую на него, чтобы остудить и, отломив кусочек, даю Исхакову. Он обхватывает мои пальцы губами и слегка прикусывает. Ухмыляется восхитительно сексуально. Подлые мышцы промежности пульсируют. Мы смотрим друг на друга, и тишина рушится из-за стука моего сердца. – Вкусно, – говорит и облизывается. Как кот. Дикий, своенравный кот. – Рада стараться, – опускаю взгляд. Глаза фиксируются на его голом торсе и жестких волосах на груди. Пальцы привычно покалывает, и я улыбаюсь. Ведь Исхаков все прекрасно понимает. Не знаю, как так получается, но в какие-то моменты мы можем и вовсе не общаться, потому что считываем другого по одному лишь взгляду. – Можно вопрос? – спрашиваю. – Попробуй. Все еще пытаюсь спрятать улыбку. Между нами же искрит! И мы оба это чувствуем. – Что на твоей кухне делает мука? Точнее, кто ее туда поставил? Вопрос простой, а легкие горят от нехватки воздуха. Я перестала дышать. Исхаков равнодушно ведет плечами, и это странным образом меня задевает. Словно отмахнулся от моего вопроса. – Возможно, одна из любовниц, – хватает следующий блин и с аппетитом уплетает. Мои плечи опускаются, а в животе закручивается дикая ревность. Все вижу в красном свете. – Одна из… Ариелла, наверное? – Может, и она. Все хотят меня приручить. Я же дикий… – Зверь? – опережаю его. Зубы стучат. Не от холода, а от его раздражающего спокойствия. – Именно. А ты ревнуешь? – взгляд шарит по моему лицу. Чувствую смелость в крови, которая подает импульсы, и я подхожу ближе к этому дикому котяре, который сточил все испеченные панкейки. – Ревную. – Хреново внутри сразу становится, да? – Демид указывает на желудок и кружит ладонью по области солнечного сплетения. Сглатываю горечь, растекающуюся во рту. По спине, как спринтеры, мурашки бегут. Из-за Исхакова, его вопроса и, черт возьми, этой самой ревности. И я сознаюсь. Бушующий взгляд зверя поднимает новую волну смелости. Температура крови достигает температуры кипения и больно обжигает вены. Я вижу, что Демиду нравится и моя ревность, и моя честность. Он вообще не любит ложь, а я, получается, лживая до мозга костей. И когда он это поймет, случится страшное. От Исхакова выхожу только вечером. Мы много целовались и занимались любовью. Да-да, именно так. Любовью. А еще зверь теперь зовет меня ласково «Маней». И это самое сексуальное, что может быть. Для меня, конечно же. – Маша, – летит в спину. Слышу медленный шелест шин по асфальту. Мой сердечный ритм увеличивается, а желание сбежать достигает пика. Оборачиваюсь и застываю, увидев машину Хелен. Водительское окно приоткрыто. Огонек зажженной сигареты режет глаза. Вместе с паникой поднимается тошнотворный комок и усиленно давит на стенки горла. – Добрый вечер, – через силу приветствую и подозрительно оглядываюсь. Сегодняшний день вылетает из череды моих будней. Я словно узнала другого Исхакова, и он не может не понравиться. Хелен намеревается выспросить у меня подробности прошлого вечера и ночи. Мой язык закручивается в крепкий узел от нежелания делиться. – Не присядешь? Открываю пассажирскую дверь и с явной неохотой усаживаюсь. – И как все прошло? Поборов неукротимую дрожь, отвечаю: – Я сбежала, Хелен, и не смогла выполнить просьбу Демида. Женщина не произносит ни слова. В салоне повисает удушающее напряжение. Зачем я только села к ней? Зачем ввязалась в это? Может ли быть такое, что Исхаков… не виноват? В конце концов, мне было всего семь лет. Хелен ведет машину уверенно, не превышая допустимую в городе скорость. Радио выключено. По стеклу стекают первые капли дождя. – Помнишь, с чего начался наш первый разговор, Маша? Дождь усиливается, и женщина включает дворники. Монотонные движения вводят в транс. Чувствую себя как на допросе. И почему я раньше не замечала ее настырности и холодности? – Помню. – Повторю. Ты сказала: «Я ненавижу Демида Исхакова настолько, что готова на все, лишь бы ему отомстить за смерть моих родных». – Верно. – Что-то изменилось? Я делаю глубокий вдох. Некстати хочется плакать. Тоска по городу, в котором прожила более десяти лет, по своей квартире, по лучшей подруге, даже лучшему кофе на Манхэттене берет свое, и я все же роняю слезы. А еще мне бы хотелось вернуться в квартиру зверя и улечься с ним рядом. Интересно, как ощущается, когда за окном первая гроза, а ты лежишь в объятиях врага, в которого успела влюбиться? – Ты в него влюбилась, – говорит низким голосом. Тело охватывает могильный холод. – Что ж. Я предвидела это. Поэтому подготовилась. Сзади есть папка, возьми ее, пожалуйста, и прочитай. Дурнота, как приступ, лишает возможности вдохнуть. – А когда осознаешь, в какого зверя ты влюбилась, мы вернемся к работе. С этой минуты я запрещаю тебе видеться с Исхаковым под угрозой разоблачения. Знаешь, что он с тобой сделает, если узнает, кто ты такая и что задумала?