Глава 39. Маша

– Присядем? – указывает на ближайшую лавочку. Егор вынимает из внутреннего кармана обычный белый конверт и протягивает мне. С беспокойством озираюсь по сторонам и перевожу взгляд на руки мужчины. Внутри все бунтует против того, чтобы я взяла этот конверт. Он кажется мне какой-то чертой, которой снова разделит мою жизнь на «до» и «после». От дурноты темнеет в глазах. Хорошо, что я сижу, пусть и лавочка эта твердая и неудобная. Рука слегка подрагивает, когда я протягиваю ее. Егор замечает, но никак не комментирует. А я слишком погружена в себя, чтобы оправдываться. В конверте единственный билет на самолет. До Нью-Йорка. Билет в один конец. На Иванову Марию Германовну. Документы же все переделаны. Марии Рейнхардт больше не существует. Вот он – мой путь домой. Желанный. А сейчас смотрю на буквы, которые размываются перед глазами, и сердце не на месте. Будто орган мне и не принадлежит. Стучит, стучит, а не мой это стук, чужой. Рейс на завтра на раннее утро, через три недели после случившегося в офисе Исхакова. Три долгие недели, которые пролетели как один миг. И ни единой весточки от Демида. Запер в башне, как Рапунцель. На сказку моя жизнь только не тянет. Ну, если с натяжкой. – Почему билет отдаете Вы, а не Демид? – Так нужно, – короткий ответ, после которого хочется взять конверт с документами и разорвать его на мелкие кусочки. Демонстративно. И купить новый уже самой. – Кому нужно, Егор? – выкрикиваю. Притаившиеся сзади нас голуби взмывают ввысь, шурша крыльями. Делаю вдох-выдох, он не успокаивает. У меня скопилось миллион вопросов, а ответить на них некому. Меня вышвыривают. Держали, держали в башне и выкидывают. – Маша, я посредник. Моя задача – передать вам билет и посадить на самолет. Это не мое решение. Умом понимаю, что Егор – гонец с плохими новостями. А что с ними случалось в древности? Вот именно это сейчас и хочется сделать. Меня бьет апатия под дых, а ненависть и раздражение щипают за нервы. Не знаю, как бороться с таким состоянием, потому что раньше никогда не чувствовала подобного. Никогда меня не выпирали из своей жизни таким варварским способом. Зверским. – Как у вас все просто… – тихо говорю в никуда. Тогда Исхаков сказал, что лучше руку себе отрубит, чем выстрелит в меня. Ну, в общем, Демид со мной так и поступает. Стреляет все же с дальнего расстояния. 1:1, зверь. Я всадила пулю в него, а он в своей жестокой манере проделывает то же самое со мной. А я до сих пор думала: жив ли он? Все хорошо? Нужна ли помощь…Скучает? Дура! Настоящая влюбленная дура, которая нарушила все заветы и полюбила врага. И плевать, что этот враг выдуманный. Тогда я и правда на какой-то момент думала, что предала отца и всю семью, взрастив в себе это едкое чувство под названием любовь. Как вытравливать будешь, Маша? – Вы были не просто элементом игры, – голосовые связки Егора напрягаются, голос искажается, слышится скрипучим и вымученным, – из-за Вас все это и началось, Маша. Меня поражает острым током. Убивающие искры охватили все тело от пальцев на ногах до кончиков волос. Ни пошевелиться, ни голову в сторону повернуть. Помощник зверя уткнулся взглядом в свои ботинки и тяжело дышит. Я жду еще какой-то информации, а ее нет. Тишина. Голуби только опять прилетели и воркуют возмущенно. Я поняла каждое сказанное Егором слово, но не их смысл. Бред выходит, и верить в него не хочу. Может, и не обязано уже. – Все, что можно, я Вам сказал. Демид Альтаирович как поправится, сам все объяснит. Ну что ж. Значит, он цел. Зверь этот. Под ребрами ныть начинает, тянуть. Неприятное чувство, которое вырезать бы хирургическим скальпелем. Оно напоминает, что я беспокоюсь за Исхакова. Невыносимо представлять его в больничной палате одного. А еще я злюсь. Злость такого объема, что не помещается внутри и выпускается наружу с каждым моим выдохом как углекислый газ. А он ядовит, между прочим. – Передайте Вашему хозяину, чтобы даже не думал показываться мне на глаза. Мысленно достраиваю свой монолог фразой: «Уж сообщение можно было бы написать. Он умеет. Знаю». – Мария Германовна, Вы не понимаете! – И понимать больше не желаю. У него было время все объяснить. А я даже о его состоянии вскользь от помощника узнаю, когда тот протягивает мне билет в другую страну в один конец. Высказываю все, как стряхиваю пыль. Усталость опускается на плечи тяжелой ношей. Больше не хочу думать, гадать, даже говорить желания нет. Только спать. Но сон, как назло, поверхностный и рваный последние три недели. Демида потому что каждую минуту ждала. А он… молчал. Что жив, молчал, что поправляется, молчал, что прощается… молчит. Егор за него все сказал. До аптеки иду одна. Мое сопровождение тянется в хвосте. Еще одно где-то на другой стороне улицы. Это и к лучшему. Придумывать версию, почему мне нужно зайти в аптеку без охраны, невозможно в моем состоянии. – Тест на беременность, будьте добры, – понизив голос, спрашиваю. В аптеке никого, но я все равно оглядываюсь по сторонам. Нервно поправляю одежду на себе и часто облизываю губу. Совсем сухие стали. – Какой? – Самый лучший. Американский? – еле улыбаясь, спрашиваю. Шучу, – и витамины, – добавляю, спохватившись. – А витамины какие? Стучу пальцами по стойке в нетерпении. Что ж провизор так тянет время? Пытка какая-то. – Да все равно. Для волос, ногтей, сердца, – на последнем слове спотыкаюсь и грустно-грустно усмехаюсь. Ком в горле мешает сглотнуть. Было бы здорово, если бы выпустили витамины от разбитого сердца. Уверяю, отбоя от покупателей бы не было. – И у меня просьба, – протягиваю ей купюру, в несколько раз превышающую сумму покупки, – если кто-то будет спрашивать, что именно я у Вас купила, ответьте – витамины. Хорошо? Девушка подозрительно косится на деньги, потом на меня. Затем поворачивает голову и глазами упирается в камеру над кассой. Вздыхаем синхронно. Киваю. Забираю покупки в фирменном пакете. Сдачу в несколько тысяч оставляю за цветком на подоконнике, поймав немного растерянный взгляд девушки-провизора. В башню свою попадаю, когда на улице совсем стемнело. Сразу же иду в ванную и делаю тест. Задержка большая, неприлично большая. И я даже перестала по этому поводу переживать. Две полоски. Яркие. Жгучие. Бросаются в глаза сразу, и я улыбаюсь. Искренне рада этому почти сюрпризу. Как-то предчувствовала такой исход и ни капельки не расстроилась. Я еду домой, под сердцем у меня малыш. Я уже его люблю. Он или она будет очень красивым, потому что его или ее папа тоже красив. Жестокий, но красивый. Под коркой моего мозга всплывает вопрос: «А был бы Исхаков рад?» Но… стало по фигу. Уже неважно, я радуюсь за двоих. И я не одна, нет. У меня есть дядя. Он не отвечает на мои звонки, правда. Наверное, уже уехал обратно в Штаты, так и не встретившись со мной. Еще есть Джессика. Подруга будет рада стать крестной. И я обязательно стану счастливой.