Глава 40. Маша

Несколько недель спустя… – Прошу, Мария, вытирайтесь и одевайтесь. Я жду Вас, – прелестная доктор протягивает мне одноразовую бумажную салфетку и уходит в соседний кабинет. Остаюсь одна. От пережитого волнения не получается ровно вытереть остатки геля. Приходится взять еще салфеток. Только что на экране шевелился чудесный малыш. Мой малыш. Я видела его пальчики на руках, на ногах, очертание носа и губ. Слышала биение сердца. Такое частое, что мое в тот же миг сливалось с его по скорости. Будто обнимало. Я таяла и стискивала горло, чтобы не расплакаться. – Все у вас хорошо, Маша. Плод развивается согласно сроку. Никаких вопросов к вам или малышу у меня нет, поэтому встречаемся через месяц. Записаться на прием можете у медсестры на посту. Забираю снимки с УЗИ с моей крошкой, – может, и крошиком – и выхожу из кабинета врача. Улыбаюсь, не переставая, хотя за окном какой день идет дождь. Настоящий ураган. По радио передавали, что прибрежные зоны собираются эвакуировать. Вчера была затоплена крайняя станция метро на Coney Island, и поезда ходили по соседней ветке. Вечная проблема Нью-Йоркского метро. Едешь, едешь, и вдруг вместо F-линии оказываешься на D-линии. Расплачиваюсь за посещение клиники и записываюсь на следующий прием. Забираю кучу буклетов со скидками в магазины для будущих мам. Здесь, в больнице, вообще так солнечно, светло, что и выходить не хочется. В животе тепло растекается. На улице льет как из ведра и я, открыв зонт, быстрым шагом иду вниз и дохожу до пересечения Пятой авеню и двадцать третьей улицы. Несмотря на дождь, все равно пахнет едой – забегаловки с мексиканской кухней, итальянской, китайской, бейглы, сэндвичи, пончики в глазури… Так пахнет мой Нью-Йорк. Дом-утюг оставляю позади и устремляюсь прямо в «Аль Паделлино». Хорошее место, чтобы посидеть с подругой и полюбоваться на Мэдисон-сквер-парк. Стряхиваю зонт, пока официант провожает меня к столику. Джессику вижу издалека – черная копна волос, большие яркие глаза. Смесь итальянки и мексиканки. Она что-то говорила еще про русские корни и еврейские. Гремучая смесь в крови у моей Джесс. – Сказали кто? – спрашивает, как только чмокнула меня в щеку. Мне кажется, они стали пухлее. Пора переставать есть донаты по вечерам. – Нет, но я сдала кровь, и мне сообщат. – Ты им оставила мой номер телефона? Нужно, чтобы они сказали мне, а не тебе. Я же буду делать тебе Гендер-пати! Говорит быстро-быстро, глотая окончания. Закусываю губу, не зная, как открыться подруге. Я хочу узнать пол малыша первой. И гендер-пати мне совсем не нужна. Опускаю взгляд в заказанный зеленый чай и кладу руку на живот. Поглаживаю. Он начинает выделяться, хотя срок еще маленький. Ни в одни джинсы уже не влезаю, а все, что продают на беременных – тихий ужас. Но мне бы хотелось жаловаться на вселенскую несправедливость не Джессике, а другому человеку. От него не было ничего слышно, но я до сих пор храню в памяти его властный голос. Каждый день гуглю информацию в интернете, надеясь увидеть что-то новое о нем. Но все по-прежнему. “РуссГрупп” перешло в полное правление некого Огарева Леонида Зиновьевича. И ни слова об Исхакове Демиде Альтаировиче, будто никогда и не существовало такого. Как-то ночью мне приснилось, что ничего не было. Очнувшись, я была вся мокрая. Испугалась, живот ощупывать начала. И плакать. В тот момент я поняла, что пережила бы все заново. Вновь согласилась на предложение некой Хелен, уехала бы из Америки, познакомилась со зверем. Ни дня бы не меняла, разве только вычеркнула тот, когда стреляла в отца своего ребенка. И надо было мне предохранитель снять, а? Джесс что-то увлеченно рассказывает, а я натягиваю пластиковую кукольную улыбку и поддакиваю. Киваю в такт и иногда поглядываю на улицу. Вечные пробки из такси и звук клаксонов. Это тоже мой Нью-Йорк. – От дяди по-прежнему никаких новостей? – резко переводит тему. Волна беспокойства вновь стягивает кожу на спине, и я против воли выпрямляюсь. – Никаких. – В полицию обращалась? Жму плечами. – Надо бы. Но я попросила одного человека из компании поискать. Если через пару дней не будет никаких известий, пойду в полицию. Им сейчас не до меня. За окном резкий порыв ветра срывает рекламный баннер, и он кружит по газону парка, пока не врезается в дерево. Страшно. До дома добираюсь перебежками. Хорошо, что метро Манхэттена работает. И мои сочувствия жителям Бруклина. Жителям Лонг-Айлена не повезло больше всего – их точно эвакуировали на материковую часть штата. Открываю дверь, вбегаю на свой этаж и столбенею. Ком медленно опускается по горлу в желудок, и меня начинает тошнить. Руками хватаюсь на стену и, перебирая пальцами, медленно иду к посылке под моей дверью. Живот каменеет. Плохой признак. И нужно бы вызвать полицию, оцепить здание. Вдруг бомба? Сердце берет какой-то бешеный ритм и стучит в ушах. Я вся мокрая не только от дождя, а от жара, что как пламя, охватило все тело от самых стоп. Трясущимися руками, игнорируя все правила безопасности, беру пакет и открываю его. Рву беспощадно. На пакете надпись известного бренда. Люблю его. Есть несколько украшений, который дарил мне дядя. Кольцо и сережки. Только я не люблю украшения, если это не крошечные гвоздики. Открываю подарочную коробку и цепляю цепочку с кулоном. Раскат грома выбивает пробки, и тусклый свет в коридоре гаснет. А кулон светится, словно он фонарь. Или маяк для потерянных кораблей. Перед глазами мерцает. Дыхание такое тяжелое, что я чувствую, как грудная клетка сжимается после каждого моего вдоха. Верчу в руках кулон в виде розы, даже не замечая, как слезы катятся градом. Я всхлипываю. И это единственный звук на все три этажа моего дома. Забираю посылку и быстро открываю дверь квартиры. Захлопываю ее с шумом, громче, чем гром, и облокачиваюсь спиной, стекая вниз, как вода по стокам. Роза… Я говорила Демиду, что любила ходить по маминому саду, где цвели розы. У меня там был любимый сорт, название, правда, не запомнила. Давно это было. А сейчас смотрю на кулон, и он точь-в-точь повторяет ту розу из сада. Это знак? Напоминание о себе или предупреждение? Телефонный звонок, доносящийся из сумки, действует отрезвляюще. Сначала пугаюсь и быстро вытираю мокрые щеки, царапая рукавом лонгслива кожу. Номер неизвестен. – Слушаю, – опасливо спрашиваю, глазами впиваясь в стопку журналов на журнальном столике. Шипение, треск. – Говорите! Снова посторонние звуки из динамика. Убираю телефон от уха, чтобы проверить качество связи. Сейчас шторм, гроза. Вышки барахлят. Утром с трудом дозвонилась до клиники подтвердить визит. – Але? – еще одна попытка. И вызов сбрасывается. Короткие, стреляющие гудки еще долго звучат у меня в ушах. Указательным и большим пальцем нащупываю розу. Успела застегнуть цепочку на шее. Теперь тру кулон между пальцами. Металл должен холодить, а он жжет, как только что из печи. Набираюсь смелости и меняю симку на телефоне. Я будущая мама, и никому не позволю пугать меня. И сделаю все, чтобы защитить своего малыша. Если это его предупреждение, то пусть скажет об этом своим голосом, а не высылает сомнительные подарки, от которых душа леденеет. Набираю номер, который не набирала несколько месяцев. Если раньше он был недоступен, то сейчас «Набранный номер не существует…»