Глава 2

Место, в которое я затаскиваю Матюшу, выглядит так, будто его владельцы очень хотели угодить сразу всем. Тем, кто любит модно, дорого и с претензией, и тем, кто после третьего бокала хочет, чтобы ему никто не мешал страдать. Полумрак, кирпичные стены, на полках бутылки, на столах свечи. Уединенные ниши в стенах. И официанты с лицами людей, которым этот мир давно понятен.

Идеально.

Скидываю пальто, плюхаюсь на стул у окна и смотрю на своё отражение в стекле. Вид у меня… ну, скажем так, довольно потрепаный. Глаза припухли, тушь потекла, но так даже драматичнее. Жаль, только волосы живут своей жизнью… М-да. Прохожусь пальцами по вискам.

Матвей садится напротив, подзывает официанта и берёт ситуацию в свои руки.

— Ей воды. Много. И что-нибудь горячее. Мне бокал красного.

— Не надо мне воды, — огрызаюсь. — Мне надо забвения!

— Ты свою норму исчерпала. Хватит. Ты пьяная.

— Я в процессе духовного роста.

— С бутылкой?

— Каждый идёт к Богу своим путём.

— Я все сказал! — отрезает он.

Хочу возмутиться, но приносят хлеб, и я временно капитулирую. С набитым ртом спорить сложно. У меня же за весь день в желудке побывал лишь стакан вискаря!

Некоторое время молчим. Я жую, он пьёт вино и смотрит на меня поверх бокала так, будто оценивает, не собираюсь ли я опять пустить сопли.

— Слушай, — говорю, когда внутри становится чуть теплее. — А может, мне и правда в церковь сходить?

Матвей давится своим вином.

— Чего? — огрызаюсь я. — Там что у вас — фэйсконтроль?

Он прокашливается, вытирает губы салфеткой, глядя на меня с явным подозрением.

— Зачем тебе это?

— В смысле? — пожимаю плечами. — Ну… Попросить у бога нормального мужика.

Он молчит. Смотрит. И вот этот его взгляд… Спокойный. Насмешливый. Торжествующий даже! Ему не надо озвучивать свое долбаное «я же говорил».

Чувствую, как по щекам разливается стыдливый румянец.

— Не сейчас! — рявкаю, сама не понимая, чего так завожусь. — Я, может, на будущее спрашиваю. Чисто теоретически.

— А-а-а. Ну, если теоретически, — тянет Матюша, и в этом слове столько скепсиса, что хочется приложить его чем-то тяжелым.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто ты уже знаешь, чем все закончится.

— Я ничего не знаю, — спокойно отвечает он.

— Вот и не смотри!

Делаю глоток воды. Кошусь в сторону. Потом снова на него.

— Так что там надо делать? Креститься? Я вообще не в теме. Меня бабушка водила пару раз, но я тогда больше интересовалась, почему у святых такие лица, будто они меня заранее осуждают.

— В церковь ходят по велению души, Ива, — говорит он.

— Ну вот! А если душа велит мне пойти и попросить нормального мужика? Это ничего?

— А что тут такого?

— Мало ли. Может, бог решит, что я, с учетом моего анамнеза, наглею.

— Думаю, — спокойно отвечает Матвей, — бог видел вещи и похуже твоих мужиков.

За что я люблю Ратникова, так это за то, что он может меня рассмешить в любой… Абсолютно любой ситуации.

— Успокоил.

Матвей улыбается и делает глоток вина. Я невольно зависаю, неотрывно следя за движением его кадыка. На его руках, на том, с каким достоинством Матюша держится, как вообще занимает собой пространство. Будь на его месте Багратион, он бы вертел головой по сторонам, чтобы убедиться, что произвел нужное впечатление. Ратников на это плевать хотел. Хотя впечатление он производит не меньшее.

— А ты сам-то просишь? — спрашиваю, ковыряя салфетку.

— О чём?

— Ну… О чём-нибудь. У бога.

— Бывает.

— И дают?

— Все, что мне поистине нужно, безусловно.

— А как понять, что тебе поистине нужно?

Матвей наклоняет бокал, наблюдая, как вино скользит по стеклу.

— Все что тебе поистине нужно, дается легко. И не разваливается от первого «не получилось».

Я фыркаю.

— Очень удобно. Прекрасная философия для ленивых.

Ратников усмехается краем губ.

— Она избавляет от досадного чувства, что ты ломишься не в ту дверь.

Я закатываю глаза, но губы всё равно растягиваются в предательской улыбке. Все же как хорошо, что ко мне подослали Матюшу! Боль, конечно, никуда не ушла, но рядом с ним она хотя бы не взрывает мне голову.

— Слушай, — говорю тише. — А к вам вообще такие приходят? Ну… С разбитым сердцем.

— В церковь в основном только такие и ходят. Когда всё хорошо, человек, как правило, прекрасно справляется без бога.

— И что делают те, кто не справляется?

— Что-что… Молятся.

— И всё?

— И всё.

— Сервис, конечно, так себе, — бурчу. — Никаких гарантий.

— Это храм божий, а не автосалон! — рявкает Матвей, пряча лицо в ладонях. — Ты меня убиваешь…

— В автосалонах тоже гарантия так себе… У меня кардан стучит вторую неделю. И что говорят у дилера? Что все в порядке.

— Чего мне не сказала? Я посмотрю…

Ага. Матюша ж еще и в машинах шарит. Золото, а не мужик. Говорю же… Неудивительно, что на меня завистливо со всех сторон пялятся. Эх, девоньки. Не той вы завидуете! Ой, не той!

— Да это фигня. Меня, если что, гораздо больше волнует партия бракованных мужиков. Чеков нет, но опыт богатый. Можно сделать возврат?

Матвей хмыкает.

— Тебе не возврат нужен.

— А что?

— Фильтр.

— Это намек на мою неразборчивость? — сощуриваюсь.

— Никаких намеков.

— Вот и прекрасно. Потому что я с честью прошла выпавшие на мою долю испытания. И думаю, заслужила нормального мужика.

— Может, он давно рядом, — спокойно говорит Матвей, не глядя на меня.

Фыркаю.

— Ага. И где он? Чего прячется?

— Вероятно ты его просто не видишь. — пожимает плечами Ратников.

Я демонстративно оглядываюсь по сторонам. Три брака дают мне право провести объективную независимую экспертизу присутствующих и вынести им профессиональный вердикт.

— Боже, Матюш, — бормочу, — да тут кроме тебя и посмотреть не на кого.

Ратников замирает. Прямо физически подбирается. Отчего его бокал на долю секунды зависает в воздухе. Я, конечно, это замечаю, но особо не заостряю на том внимания. Потому что продолжаю сканировать зал в поисках хотя бы одного маломальски подходящего кандидата.

— Ну правда, — продолжаю я, пожимая плечами. — Тут либо пузаны с полнейшим отсутствием какого-либо вкуса к жизни, либо мальчики с не обсохшим на губах молоком. А мне, Матюш, знаешь ли, меньше всего хочется заниматься просветительской деятельностью в постели... Так что даже в качестве разовой акции — такие мальчики не вариант.

Матвей резко опускает бокал. И, кажется, собирается что-то сказать. Прямо собирается, да. Я улавливаю напряжение — такое редкое для него.

— Ива, — начинает он, но в этот момент дверь ресторана распахивается, переключая мое внимание.

— Вот вы где!

Я вздрагиваю. Поворачиваюсь. И вижу Лерку. На каблуках, в пальто нараспашку и с всклоченными волосами она выглядит как ходячая катастрофа, которая надвигается прмо на нас, распугивая официантов.

— Ты почему трубку не берёшь?! Я тебе сто раз звонила! Благословите, святой отец…

Пипец, конечно, картина. Лерка наклоняется, хватает Матюшину руку, целует, а тот в ответ несколько смущенно осеняет ее крестным знаменем. Никогда я к этому не привыкну.

— Я страдаю, — невозмутимо отвечаю подруге. — В режиме «не беспокоить».

— Подвинься. Я пострадаю с вами.

— Слушай, Лер… Я все понимаю, она твоя дочь, и все такое… Я, наверное, когда-нибудь тоже смогу к ней относиться нормально, но пока… Извини.

— Разве я о чем-то тебя прошу?

— Нет? Тогда зачем ты здесь?

— Моя дочь спит с твоим мужиком!

— Он больше не мой мужик, — автоматически поправляю я.

— Я её убью. — Лерка падает на стул рядом со мной и опускается лбом на скрещенные на столе руки.

— Нет, — спокойно говорю я. — Давай мы не будем обманываться. Может быть, поорёшь. Потом найдешь ей оправдание. Это нормально.

— Ой, вот на надо! Отставь это психологическое дерьмо для кого-то другого! — язвит Ягужинская. — Машка, конечно, моя дочь. Но это не отменяет того, что по отношению к тебе она поступила как свинья! Вот скажи, где я просчиталась, Озерская? Что я сделала не так? Разве я ее этому учила?!

— Ну, тогда уж мы… поправляю я Лерку, а та, возьми, да и расплачься! Бедный Ратников! За что ему две ноющих бабы?

— Может, мне вас оставить? — осторожно начинает он. — Я могу пересесть…

— Сиди! — хором рявкаем мы с Лерой. В конце концов, мы столько дружим, что Матюша в каких только ситуациях нас с Ягужинской не видел! И какие только разговоры мы при нем не вели. Все эти пьяненькие бабские разговоры… М-да.

Он замолкает. С достоинством. Как только он один, кажется, и умеет. Я вздыхаю, тянусь за водой и делаю жадный глоток.

— Слушай… — говорит Лерка. — А ты… Ты на меня не злишься?

Зависаю. Если честно, я об этом не думала. Я злилась на Ярика. На Машку. На себя. На судьбу. На гормоны. На ретроградный Меркурий, на всякий случай.

А на Леру… Ну при чем здесь она, ей богу? Ясно же, что не Ягужинская надоумила дочку отбить у меня мужика. Потому что на кой ей такой зять, как Ярик? Она и как моего любовника не очень его воспринимала. Точнее, если Лерка его как-то и воспринимала, то исключительно как моего мальчика для утех. Называя себя в его присутствии не иначе, как тетенькой, чтобы выбесить Ярослава.

— Нет. Даже не мечтай, что это поставит крест на нашей дружбе.

— Нет? — Лерка бросает на меня полный надежды взгляд.

— Нет. Сегодня я уже похоронила мечты о старости в компании смазливого молодого красавчика. Похороны дружбы отменяются. Лимит исчерпан.

Лера всхлипывает… и начинает беззастенчиво ржать.

— Господи, — шмыгает носом, — я тебя обожаю.

— Я знаю, — отвечаю устало. — И вообще прекращай. На нас уже люди смотрят.

Как по заказу, в этот момент рядом с нашим столиком показывается официант.

Молодой. С идеальной осанкой.

— Вам ещё что-нибудь принести?

Лера, не поднимая головы, выдаёт:

— Да. Справедливость, пожалуйста.

Пауза. Официант моргает. Матвей тихо кашляет в пудовый кулак.

— Справедливости в меню нет. Но есть превосходный рислинг… — не теряется парень.

— Превосходно. Тащи целую бутылку.

Матвей отворачивается в сторону, чтобы не заржать. Официант невозмутимо кивает и тут же ретируется.

— Даже не записал, — бормочет Лера. — Какова вероятность того, что он запомнит, что я заказала?

— Уверена, он теперь вообще не скоро забудет все, что с тобой связано, — вздыхаю я. — Особенно, как ты облобызала Матюше руку. Подобный перфоманс, знаешь ли, нечасто увидишь в винном баре.

— А что мне было делать? — вспыхивает она. — Отец Матвей, вы чего молчите? Скажите этой невежде, что я все сделала правильно.

— Угу. — бормочет он. — Сто пудов ползала теперь уверено, что у нас тут выездная исповедь с дегустацией.

— «Исповедь и рислинг».

Я смотрю на Лерку. Потом на Матвея. Потом снова на Ягужинскую.

— Матвей, почему ты ее не ругаешь за богохульство?

— Это не богохульство! — возмущается Лерка. — А разработка концепции.

Матвей закатывает глаза, видно, понимая, что при помощи этого бестолкового трепа мы с Леркой спасаемся от неприятных, скребущих чувств. И я от всей души ему благодарна за то, что он сейчас рядом, хотя наверняка мог провести этот вечер с гораздо большей пользой. Он как громоотвод…

— Матюш, тебя жена не заругает?

— Жена? Я не… — Ратников округляет глаза, в которых мелькает что-то… весьма и весьма странное. Но я не успеваю понять, что именно. А он не успевает договорить. Потому что…

— Ваш рислинг. Я также взял на себя смелость предложить вам сырную тарелку и тартар из тунца…

— Все давайте. И прости, Матюш, я все же выпью. Под тартар… Сам понимаешь.

— Конечно пей. Святой отец помолится за твою грешную душу, — хихикает Лерка.

Официант исчезает, и буквально через пару минут на столе выстраивается ряд закусок. Как ни странно, вечер удается на все сто. Да и когда мы выкатываемся из бара, настроение не портится. На улице такая шикарная погода, на фоне которой даже моя личная трагедия кажется чуть менее катастрофичной. Я полной грудью вдыхаю воздух.

— Такси тебе вызвать? — спрашивает Матвей.

— Вызови, — кивает Лера. — Я сейчас домой приеду и… не знаю. Наверное, сначала поору. Потом поплачу. Потом снова поору.

— План на вечер составлен, — одобряю я.

Машина приезжает быстро. Лера обнимает меня и спешно ретируется, оставляя нас с Матвеем вдвоем.

— Пойдём, — говорит он. — Или что? Не несут ноги?

— Да нет, пойдем, — киваю я.

Идём в тишине, будто выговорив весь запас слов чуть раньше. А уже у самого дома Ратников говорит.

— Ива…

— М?

— Я хотел сказать…

Я поворачиваю голову. Он чуть замедляет шаг.

— Я не…

И тут из тени у подъезда отделяется высокая широкоплечая фигура.

— Ива.

Я замираю.

Потому что голос этот я узнаю даже в состоянии клинической смерти.

— О, — медленно выдыхаю я. — А вот и возврат по гарантии.

Ярик выходит на свет. Я вздыхаю. Красивый он все-таки. Хоть и сволочь.

— Нам нужно поговорить.