Глава 16

Судя по расслабленной интонации, Матвей нисколько не сомневается, что такого не будет. Я же отнюдь в этом не уверена. Если честно, от скорости, с которой разворачиваются события, у меня панически сжимается низ живота и холодеет разгоряченная сексом кожа.

Лежу, вожу по его груди пальцами. Слушаю, как постепенно выравнивается его дыхание.

— Давай не так быстро, м-м-м? — хнычу, когда пауза уж слишком затягивается.

Матвей смотрит прямо. Без тени сомнения.

— Трусишь?

Закусив губу, киваю. Нехотя соскальзываю с него, сажусь на край кровати. Подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, устремляя взгляд в пол. Посмотреть на Ратникова не хватает смелости. Кажется, он сразу поймет… Поймет все то, что я сама пока постичь не в силах.

Матвей поднимается вслед за мной. Но не приближается, за что я ему очень благодарна. Мне так стыдно за собственную панику, которую я даже толком не могу объяснить, что я не нахожу себе места.

— Ив… — зовет со-о-овсем другим голосом, чем раньше. Более интимным и совершенно особенным. Пробирающим меня до печенок. Поджав пальчики на ногах, шепчу:

— Подожди. Не надо. Ничего не говори. Я дурочка — это и так понятно. Но ты пойми… Я же и предположить не могла, что ты свободен! И совсем не была готова… эм… к такому.

Ратников настороженно кивает. Что? Не ожидал? Да я, если честно, тоже!

В неловкой натянутой тишине встаю. Иду за своей одеждой, разбросанной по полу. Понимаю, что суечусь, но ничего не могу с собой сделать.

— Мне нужно домой, — бросаю через плечо.

Матвей напрягается.

— Сейчас?

— Угу.

— Зачем?

Я замираю на секунду. Потому что «зачем» — вопрос, конечно, хороший.

Честный ответ на него звучал бы так: «Потому что мне страшно до одури».

Но я не могу его озвучить, ведь тогда придется как-то это все объяснять. А как, если у меня нет тому объяснения!

— Надо сменить одежду и нормально выспаться. У меня завтра встреча, — говорю первое, что приходит в голову.

Ратников хмурится.

— Спи здесь, кто тебе мешает? А переодеться заедем утром.

Округлив глаза, отрицательно мотаю головой.

— Нет. Мне так неудобно.

Он, конечно, понимает, что я просто бегу от произошедшего. Внимательно на меня глядя, встает, идет к шкафу, чтобы надеть трусы. И возвращается.

— Я что-то сделал не так? — сощуривается, глядя куда-то поверх моего уха.

— Нет! — возмущаюсь я, занеся руки к злосчастным пуговичкам на блузе. — Все было… идеально. Ты и сам это знаешь! — притворно агрессивно топаю ногой, чтобы немного сбить градус накала. Как я и думала, на губах Матвея расцветает несколько самодовольная улыбочка. Вот. Так гораздо… гораздо лучше. Не скрывая эмоций, подлетаю к нему и прижимаюсь к щеке губами.

— Не обижайся. Просто мне нужно немного времени, — тараторю я, спеша донести свою мысль. — Боже, Матвей! Несколько часов назад я думала, что ты женат!

— Но теперь-то ты знаешь правду.

— Которую мне нужно переварить! — стою на своем я. — И вообще… Разве священник может развестись? — подозрительно свожу брови.

— Нет. Поэтому я и не священник.

Мои глаза округляются. Матвей проводит рукой по аккуратной бородке. Ведет ладонью дальше, на затылок. Наклоняет голову то к одному плечу, то к другому. Продолжая задумчиво меня разглядывать. Следом бормочет что-то злое под нос, а для меня уже совсем другим голосом замечает:

— Похоже, нам надо многое прояснить, а, Ива? — растягивает губы в кривоватой улыбке. Я часто-часто киваю, в общем-то, неуверенная, что прямо сейчас готова к этому разговору.

— У тебя много тайн.

— Да нет никаких тайн. Не придумывай, — вздыхает он, опускаясь на стул. — Иди сюда! — манит к себе на колени. А мне только повод дай на них взобраться. И что с того, что боюсь до одури? Сама себя боюсь. Своих чувств. Боюсь не справиться! Все равно ведь безумно к нему тянет.

Усаживаюсь поудобнее, прячу лицо у Матвея на шее. Там мне хорошо…

— Ну, подскажи мне, что ли, с чего начать? — ворчит Ратников, водя носом по моей пушистой макушке.

— Почему ты развелся? Почему не сказал?!

— Потому что кое-кто как раз готовилась к очередной свадьбе. Не хотел портить тебе настроение.

Я могу понять, почему он начал со второго вопроса — на него проще ответить. А вот с первым… С первым сложнее.

— А что касается развода… Мы просто не смогли пережить Андрюхину смерть. Она что-то сломала в нас. Да и…

— Что? — выныриваю я, каким-то шестым чувством улавливая, что сейчас он скажет что-то очень и очень важное. И отчаянно боясь упустить это что-то.

— Я понял, что безнадежно влюбился.

Эти слова Матвей произносит совсем негромко. Без пафоса, не пытаясь как-то смягчить неудобную правду. И вероятно, поэтому они проникают мне прямо в сердце! Я затаиваюсь в его руках. Поверить в это сложно. Но как же мне хочется, а! Так хочется, что я забываю дышать, бегая по его лицу недоверчивым взглядом.

— Влюбился… — повторяю, будто пробуя это слово на вкус. — В другую? Не в Таню?! — зачем-то допытываюсь, хотя как раз это и вытекает из его слова. Разве нет?

Матвей качает головой:

— Нет. Не в нее…

Он же про меня, да? Про меня?! То есть это не придурь… Не временное помутнение рассудка. Не сиюминутная вспышка. Это то, что росло и крепло в его душе годами. Где-то совсем рядом. Прямо у меня перед носом. На расстоянии вытянутой руки.

— Матвей… — хнычу я, непонятно чего добиваясь.

— Что?

— Скажи…

— Что сказать, моя хорошая?

Бью его по плечу от досады! И под его раскатистый смех утыкаюсь в место удара лбом. Целую, извиняясь за то, что посмела распустить руки. Хотя что ему — мои тычки?

— Это была я? Все время я, Матюш?

Голос противно дрожит от слез. Меня просто выносят его признания.

— Всегда ты. С первой встречи буквально.

— Мамочки… — всхлипываю, нахожу его губы, целую. От его «всегда» что-то с хрустом ломается внутри. Это не больно. Просто необратимо и... страшно.

Оборвав поцелуй, застываю с ним нос к носу. Смотрю на него, всматриваюсь, будто пытаюсь разглядеть в знакомых чертах что-то, чего раньше не замечала. От его слов так сладко и одновременно с тем так тревожно! Знать, что ты столько лет, не подозревая о том, была центром чьего-то мира — оказывается, страшное испытание.

Мысли мечутся. Он внимательно наблюдает за тем, как эмоции на моем лице сменяют друг друга.

— Почему… — голос срывается, приходится сглотнуть и начать заново, — почему ты никогда… ничего мне не говорил?

За этим простым вопросом стоит так много! Тут и недоумение. И злость. И самая настоящая боль. И какая-то запоздалая, нелепая совершенно обида, от которой щемит в груди.

— Когда? — Матвей откидывается на стуле, крепче прижимая меня к себе. — Я поначалу думал, что меня из-за Андрюхиной гибели куда-то не туда понесло. Ну, знаешь, люди же по-разному с ума сходят. Я решил, что меня потянуло на баб. Боролся с этим. Молился, каялся… Думал, боль притупится, и тут попустит. Цеплялся за семью… Но с Таней ничего не ладилось, как я ни старался. Думаю, подспудно мы друг друга все же винили в гибели сына. Оно-то проще винить кого-то, а не себя.

— Бедный мой…

— Ну, а когда я понял, что ничего у нас не получится, ты засобиралась замуж. Что мне надо было? Лезть в твои отношения? Казалось, нет… Мой поезд ушел. Сам виноват, что тянул резину.

Мне так больно за него! Так невыносимо больно…

— Может быть, ты себя так тоже наказывал?

— Как?

— Не давая себе быть счастливым.

В последний момент показалось, что это совершенно лишнее. Что он меня просто пошлет вместе с моими нелепыми догадками, но… Матвей и тут меня удивил.

— Может быть. Но это точно в прошлом.

— Точно? — улыбаюсь я.

— Сто процентов. Я своего больше не упущу, — нахально улыбается.

— Своего? — игриво вскидываю бровь, пребывая в абсолютной уверенности, что нам не помешает немного переключиться, дабы не утонуть в чересчур сложных и запутанных эмоциях.

— А что, ты сомневаешься?

Матвей касается моей нижней губы пальцем и слегка надавливает. Сомневаюсь ли я? Нет. Я его. Со всеми потрохами. Если до сегодняшнего дня я еще могла себе врать, то после того, что случилось, врать больше не получится.

— Нет, — сиплю.

Матвей ведет носом по моей скуле. Толкает вверх подбородок и снова касается моих губ своими. Святой отец просто виртуоз по части поцелуев. Точнее… Не святой. И это тоже не мешало бы выяснить.

— М-м-м… — отлепляюсь. — Погоди!

Набираю полные легкие воздуха.

— Ну, что еще?

Блин, он как мальчишка нетерпеливый! Такой трогательный. Красивый. И немного смешной в своем стремлении прибрать меня поскорее к рукам.

— Ты сказал, что больше не священник?

— Ну, да. Я же развелся. А дьякону это нельзя. Пришлось выбирать между свободой и саном.

В молчании перевариваю полученный ответ. Не сразу понимаю, отчего тот оставляет такой осадок. Чтобы без помех в себе разобраться, мысленно от него отгораживаюсь. И прихожу к неутешительному выводу, что и в этой ситуации я веду себя как долбаная эгоистка!

Он говорит про любовь, и я радуюсь! Хотя если разобраться, чем он ради этой самой любви пожертвовал, становится совсем не до смеха. Матвей разрушил семью, лишился сана! И все из-за меня…

— Я не хотела! — шепчу, в ужасе отшатываясь.

— Да ты тут при чем, глупая? Это жизнь. С Таней у нас все равно бы не вышло. В последний год это были уже не отношения, а агония.

Может, и так. Но не винить себя я не могу! Колени подгибаются под грузом ответственности, к которой я оказываюсь совсем не готовой. В голове зудит мысль — а если я его разочарую? Ведь так бывает! Это вообще не ново. Люди придумывают некий образ в своей голове, влюбляются в него, а со временем выясняют, что ты ему совершенно не соответствуешь. Что я буду делать, когда или если это случится?

— Похоже, я совсем тебя загрузил, — заключает Матвей, когда понимает, что я не могу выдавить из себя ни слова.

— Это нужно было прояснить. Ничего. Но отдохнуть мне реально не помешает.

— Пройдемся? Или тебя отвезти?

Не знаю, что лучше! Свежий воздух, возможно, проветрит голову. Но прогулка займет больше времени, чем поездка. А мне, кажется, пойдет на пользу побыть одной.

— Давай я отвезу, — решает за меня Матвей, не дождавшись ответа. Я киваю, цепляясь за уверенность в его голосе.

Собираюсь на автомате. Руки сами находят одежду, пуговицы, приглаживают волосы. Всё привычно, отработано, только внутри ничего привычного больше нет. Меня словно немного подвинули в жизненном пространстве, и теперь я смотрю на мир совсем под другим углом.

Мы почти не разговариваем.

Матвей не лезет с подробностями. Не пытается сгладить, объяснить, убедить. Оставаясь просто рядом, как и все годы до этого. Я же, прислонившись к стеклу, прикрываю глаза и выдыхаю. Объясняя собственный раздрай тем, что в один момент на нас слишком много всего свалилось. Любовь, о которой я не знала. Жизнь, которая могла быть другой. Выбор, который он сделал, и в котором, так или иначе, я приняла участие. И этот липкий страх. Страх не оправдать его ожиданий.

Отвлекая от тягостных мыслей, в сумочке вибрирует телефон. Звонит Лерка. Раньше мы созванивались по пять раз на дню, а после истории с Машкой эта дурында пропала аж на неделю. Переживает, наверное. И не знает, что моя жизнь так круто изменилась, что события, которые чуть было нас не рассорили, в моем сердце давно уже отошли на второй план.

— Ну, привет, пропажа.

— Привет. Я чего звоню…

— А тебе что, для этого нужен повод?

— Не придирайся к словам, — фыркает Лерка. — Просто мне как-то неспокойно. У тебя все окей?

Кошусь на Матюшу, который то и дело отрывается от дороги, чтобы пробежаться по мне очередным жадным взглядом.

— Ну-у-у. Да. Все в порядке. Может, у Машки что-то? Мы с ней поскандалили, не знаю, жаловалась ли она.

— Ой, да мы сейчас с ней почти не разговариваем! — отмахивается Лерка. — Мне хреново, Ив… Ты не против, если я приеду?

— Прямо сейчас? — округляю глаза.

— Ну, да. Что-то я совсем расклеилась. Если прогонишь, я пойму…

— С ума сошла, Лер? Я думала, мы все обсудили! Конечно, приезжай.

— Ну, если ты не против, тогда открывай. Я под подъездом.

Матвей улыбается. Я закатываю глаза. Лерка — такая Лерка. Но, может, и хорошо, что она пришла? Мне тоже есть чем поделиться. Вдруг чего посоветует.