Глава 19

Вообще-то я планировала совсем не так провести этот вечер. После всех обрушившихся на меня в этот день стрессов я считала, что вполне заслужила свидание с любимым мужчиной. Раскатала губу, что мы проведем несколько часов вместе! Кстати, вовсе необязательно предаваясь греху. Я была бы рада просто обняться и посмотреть какой-нибудь сериальчик. Забыв о сплетнях, детских истериках, дебилах-охранниках и внезапно вступающих в Клуб разбитых сердец генеральшах! Но главное, забыв о Марише, которая за моей спиной организовала подпольное движение имени женской скорби.

Я даже успеваю нафантазировать, как мы с Матвеем, сбежав пораньше, на всех парах мчимся к нему. Или ко мне. Хотя нет, ко мне нельзя — там стены все еще помнят Ярика, а я пока не настолько качественно проработана, чтобы не запариваться на этот счет. В любом случае — мечтам я предаюсь абсолютно напрасно, ведь ближе к вечеру мои фантазии разбиваются о реальность.

— Таню забрали в больницу, — сообщает Ратников, залетая ко мне в кабинет. — Я поеду к Лине. Ничего? Дина раскидала оставшиеся персоналки.

Растерянно киваю:

— Конечно. Там что-то серьезное?

— Пока не знаю. Лина ничего толком не объяснила.

— О, так это она тебе позвонила? Конечно, езжай!

Что я еще могла ответить в такой ситуации? Что мне обидно? Глупости. Я бы обиделась, если бы Матвей отреагировал как-то иначе. За весь наш бабский род обиделась… А он ничего, не подвел.

— Точно?

Я вполне убедительно улыбаюсь.

— Там ты сейчас нужнее.

Он подходит ближе. Проводит ладонью по моей щеке. Большой, теплой, тяжелой ладонью, от прикосновений которой я, кажется, впала в зависимость.

— Я позвоню.

— Конечно, звони! Я же буду переживать.

Матвей качает головой, наклоняется и быстро целует меня в лоб, видно, опасаясь, что поцелуй в губы заставит его задержаться.

Когда дверь за ним закрывается, я еще какое-то время сижу, тупо глядя в одну точку. Отвлекает меня от этого важного занятия неуверенный стук в дверь.

— Ива Самуиловна, так вы идете?

— Куда?

Мариша округляет глаза.

— На заседание клуба, конечно! Я же вам выслала сообщение, что заказала столик на семь.

— Ты… что сделала?

— Заказала столик, — терпеливо, как для душевнобольной, повторяет Мариша. — В караоке. По вторникам там действуют скидки, и может даже обломиться приватная комната. Точно будем мы, ваша мама с бабушкой и Зульфия Рустамовна.

Я открываю рот. Потом закрываю. Потом снова открываю, потому что воздуха в легких вдруг становится катастрофически мало.

— Господь всемогущий, Марина… А это еще кто?!

— Кто? — хлопает ресничками Мариша.

— Зульфия Рустамовна! — рявкаю я.

— Так генеральша ваша. Вы что, даже не в курсе, как ее зовут, что ли?

— Господи, — шепчу я, опускаясь в кресло. — Господи, забери меня.

— Ни в коем случае, — деловито замечает Мариша. — Сначала оплатите бронь. На восемь человек.

— Как на восемь?!

— Вот так. Я сказала Дине, что она тоже может подъехать. Знаете, какая у нее беда с этим ее айтишником? А Максут знает одну женщину, которую муж бросил ради липового нутрициолога…

— Хватит! — рявкаю я, хватаясь за виски. Сюр! Какой же сюр, боже! Велю Марише все к чертям отменять, когда мне звонит бабуля. И что же? К семи я все-таки оказываюсь в караоке. Во-первых, потому что бабушка страшно обрадовалась выходу в свет. Во-вторых, потому что мать, узнав, где именно пройдет заседание, неожиданно оживилась и заявила, что «если уж погружаться в женское отчаяние, то только под душевную музыку». Ну и в-третьих… Давайте честно. Мне не хотелось ехать домой и в пустой квартире ждать вестей от Матвея, с каждой минутой все сильнее себя накручивая.

Заведение встречает нас ревом из соседнего зала. Кто-то, не жалея ни себя, ни окружающих, орет древнюю песню Аллегровой.

— О, — мама округляет глаза, кажется, только сейчас осознав, куда же она попала. — А я думала, у меня слух плохой. Нет. Это ужасно. Может, мы просто посидим в ресторане?

— Не говори ерунды, — оживляется бабуля. — А тут только поют, Мариш? Или танцы будут?

Я с подозрением кошусь на бабулю. Уж не на стриптиз она намекает? А что? Как по мне, так стриптиз гораздо более подходящее место для врачевания душевных ран.

— Нет-нет, только песни…

Мариша, естественно, в восторге. Щеки горят, глаза сияют.

Последней приходит генеральша.

Я, кажется, в первый раз вижу ее в платье, а ей идет. Ноги у нее просто бесконечные. Еще бы. Сколько в ней? Метр восемьдесят?

— Добрый вечер, — сухо кивает она, окидывая нашу компанию настороженным взглядом.

— Добрый, Зулечка… Присаживайся. Ничего, что я на ты? Мариша нас заочно познакомила… Я — Клара. Это моя невестка Изольда. Ну что, — хлопает в ладоши бабуля, — заседание можно считать открытым?

— Я вас предупреждала, — бормочу, не глядя на генеральшу. Еще немного, и я просто сгорю со стыда! — Может, обойдемся без официоза?

— Без официоза нельзя, — возражает мама. — Иначе эта пьянка просто теряет смысл.

— А с официозом, значит, смысла в ней — тьма?

Нам приносят меню. Бабуля, конечно, немедленно хватает каталог песен.

— О! У них есть Ротару.

— Мама!

— А что такого? — вскидывается бабушка. — Я, между прочим, в молодости прекрасно пела.

Генеральша, к моему удивлению, тихо фыркает в бокал с водой. Ну что ж… Пациент скорее жив, чем мертв. Это ли не радость?

Приносят вино. Бабуля торжественно поднимает бокал:

— Что же пожелать вашим обидчикам, девоньки?

— А вашим? — вздергивает бровь Зуля.

— Да мои обидчики давно уж померли, — отмахивается бабуля. — Ну?

— А у меня вообще нет обидчиков, — выставляет перед собой руки мама. Все синхронно поворачиваются к Марише. Логично. Раз уж она нас всех здесь собрала.

— А пожелаю-ка я им синдром раздраженного кишечника! — сощуривается Мариша. — Если никто не против.

— Да я, в общем-то, не против. А почему он? — удивляется генеральша.

— Потому что это максимально неприятно, унизительно, но не смертельно. Я не кровожадная. Не подумайте.

— Отличный тост! — заключает бабуля, и я не берусь с ней спорить.

Первые полчаса проходят подозрительно мирно. Мы едим. Пьем. Слушаем, как за стенкой какой-то мужчина с убийственной уверенностью в своем таланте выводит «Я куплю тебе дом».

— Интересно, — замечает мама, — почему все несчастные люди уверены, что обязаны донести это до окружающих в до-мажоре?

— Это не до-мажор, — морщится бабуля. — Это чистая уголовщина.

Мариша звонко хохочет, давясь своим ужасным розовым коктейлем. Напряжение окончательно спадает. Генеральша перестает сидеть так, будто сейчас отдаст честь и пойдет стреляться. А я на время забываю каждые пять минут проверять телефон в ожидании хоть какой-нибудь весточки от Матвея.

А потом бабуля все-таки добирается до микрофона.

— Только одну песню, — предупреждает она, поднимаясь с дивана.

— Да нам и этого будет достаточно, — стону я, обхватив голову.

— Не драматизируй, — отмахивается мама. — Может, микрофон сломается.

Но не может же нам так повезти!

Клара Романовна выбирает «Старинные часы» и выдает такое исполнение, что я не знаю, смеяться мне или плакать. Поет она, в сущности, действительно неплохо. Просто с такой трагической самоотдачей, словно не песню исполняет, а отпевает весь мужской род. Мариша с восторгом снимает это на телефон. Генеральша смотрит на бабулю с тем выражением лица, с каким, наверное, наблюдала бы за несанкционированным салютом на складе боеприпасов. А мама вдруг, к моему ужасу, начинает тихонечко подпевать.

— Нет, — шепчу я в пустоту. — Нет, нет, нет… Даже не думай!

— Ива Самуиловна, — восторженно тычет меня в бок Мариша. — Да у вас семейный подряд! Присоединяйтесь…

Ну, а чего? Позориться — так всем вместе. Я открываю рот, и в этот момент краем глаза замечаю, что с генеральшей что-то не так. Она не смеется. Не шутит. Вообще никак не реагирует на весь этот балаган. Сидит, уставившись куда-то в стол, и водит подрагивающими пальцами по краю бокала.

А бабуля тем временем добивает финальные аккорды своих «Старинных часов».

— Еще идут старинные часы-ы-ы, — тянет она, вытягивая последнюю ноту так, что у меня уши закладывает. А генеральша начинает рыдать.

— Зуля… — осторожно тянет мама.

— Извините. Не думала, что меня так накроет.

— Да ты что, — мягко говорит бабуля, уже совсем другим тоном. — Это же нормально.

— Нормально? — усмехается генеральша сквозь слезы. — Сидеть и рыдать под караоке?

— Под «Старинные часы» многие рыдали, — философски замечает бабуля. — Это классика.

Генеральша кивает, отчаянно борясь с собой.

— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливает вдруг. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Эта та ее область, в которой отродясь не водилось денег.

Мама тихо хмыкает, поглаживая Зулю по руке.

— Я работала, — продолжает, чуть задыхаясь, та. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни…

— И правильно, — отрезает бабуля.

— Да-а-а, наверное. Но дети…

— А что они?

— По их мнению, это я все разрушила. Не он… который в трусы к девчонке вдвое младше полез, а я. И самое смешное, что мне д-даже пож-жаловаться некому. Сижу вот, перед чужими людьми душу выворачиваю… У меня ведь и подруг нет. Дружба — она тоже времени требует… А где мне его было взять, когда я… Я… П-пахала как проклятая!

— Ну-ну, ты не рви так душу. Клуб для того и создан…

— Ой, да не смешите… Клуб.

— Всем клубам клуб. Ты вот разве плохо провела время?

Зуля высмаркивается в салфетку.

— Одной, наверное, было бы хуже.

— Сто процентов, — отзывается притихшая Мариша. — Если вас не смущает разница в возрасте, можете смело считать меня своей подругой.

— По несчастью? — невесело хмыкает Зуля.

— А хоть бы и так.

— И мы всегда тебе рады, Зулечка… — заверяет генеральшу бабуля. Мама настороженно кивает. Самая трезвомыслящая из нас, она не спешит подпускать близко чужого человека, но Зуля ей нравится.

— Очень неожиданно это все, — шмыгает носом генеральша. — Но спасибо. И… Пожалуйста, извините за нервный срыв. Так-то я этому не подвержена.

— Охотно верю. Поди, должность требует крепких нервов.

— Это да.

— А что, много у вас, Зуль, холостых генералов-то?

— Вы для себя присматриваете? Или как?

— Ну, вообще-то для Изольды. А там как пойдет. Да и Ива, вон, тоже освободилась…

Мариша ерзает, то и дело бросая на меня странные взгляды. Я закатываю глаза, решив, что уж лучше я сама им признаюсь:

— Мы с Матвеем вместе. И нет, он не женат! Еще семь лет назад развелся. Я тут ни при чем.

Мама с бабушкой переглядываются.

— Вот! А я так и сказала Виктору, что вы, Ива Самуиловна, ни за что бы не стали зажиматься по углам с женатиком.

— А с разведенным, значит, зажималась? — вычленяет бабуля главное, вытягивая шею и с любопытством тараща глаза. Я беззвучно артикулирую: «Мариша, я тебя убью!».

— Ну-у-у, как сказать? До того самого дело не дошло, но… — мямлит эта зараза.

— Марина! — натурально рявкаю я. — Вылетишь!

И тут у меня, наконец, вибрирует телефон! Хватаю тот со стола, разблокирую экран.

— Да?! Как вы там?

— Все нормально. Я забрал малую к себе. Она сейчас в ванной. А ты?

Окидываю взглядом нашу разношерстную компанию. Что тут скажешь?

— Все нормально. Я с девочками в караоке.

На том конце повисает пауза. Такая выразительная. Я даже отрываю телефон от уха и смотрю на экран, чтобы проверить, не оборвалась ли связь.

— В караоке? — наконец, уточняет Матвей.

— Угу. На заседании Клуба. Не спрашивай…

— Понял, — коротко усмехается Ратников. И в голосе его вдруг появляется… что-то странное. То ли улыбка, то ли легкое недоверие. — Ты там не поешь?

— Я? — фыркаю. — У меня есть чувство самосохранения.

— Кому ты врешь? — весело парирует он.

— Но-но! У нас тут культурное мероприятие. С элементами психологической реабилитации.

— Понял, — хмыкает он.

— Пап! Ты где?! — раздается в трубке.

И Матвей мгновенно становится другим, да…

— Я здесь, — быстро отвечает он, и голос его уже совсем не тот, что секунду назад. — Ив, — говорит он тише. — Тут Лина… Я тебе позже наберу, ладно?

— Да, конечно, — так же спокойно отвечаю я.

Медленно опускаю телефон. Улыбаюсь. Хотя мне почему-то совсем невесело. Он что же, решил откатить все назад?