Глава 21

Я приезжаю раньше. Намного раньше, чем нужно. Как какая-то школьница, ей богу, которую пригласили на первое свидание. Впрочем, у меня есть оправдание собственному поступку. Я хочу услышать Матвея раньше, чем он узнает о моем присутствии. Хочу поймать его таким, каким он бывает без оглядки на меня. Я совсем не знаю эту часть его личности, и она меня страшно манит…

Храм я узнаю издалека. Сегодня возле него все иначе, чем в мой прошлый приход. Тогда здесь были только мы и Марфа. Сейчас же сюда, кажется, стекся весь город. Люди идут и идут — с корзинами, с детьми, с куличами и букетиками... Даже те, кто, как и я, явно не являются завсегдатаями церковных служб, идут, светло улыбаясь — сегодня Марфа точно никого не песочила. Пасха, что ли, делает с людьми что-то особенное?

Останавливаюсь у входа в лавку, где уже толпятся такие же, как я, поздно спохватившиеся эстеты. Передо мной женщина в бежевом пальто долго выбирает свечи. Я, дождавшись своей очереди, неловко кашляю и признаюсь:

— Мне бы… кулич. И яйца. И… корзинку.

Женщина за прилавком поднимает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, у нее таких, как я, сегодня каждая вторая.

— Четыреста грамм или килограммовую?

Я зависаю. Потому что совершенно не подумала, что они могут иметь разный вес. Как человеческие грехи?

— Красивую, — выпаливаю наобум.

Женщина понимающе улыбается. Деловито кивает, достает плетеную корзинку, застеленную белой салфеточкой с кружевным краем, кладет туда кулич, яйца, еще зачем-то маленькую свечку и веточку сухоцвета. Получается так трогательно и нарядно, что я на секунду замираю.

— Вот, — говорит она. — Как раз праздничный набор.

Расплачиваюсь. Беру корзинку обеими руками и выхожу на улицу, уже не чувствуя себя настолько чужой, как раньше.

На ступенях людно. Люди крестятся. Фотографируются на фоне куполов. Одна мамочка пытается угомонить ангелочка в яркой курточке, который орет так, будто ему предстоит сеанс экзорцизма. Я машинально поправляю шарф на голове, крепче сжимаю ручку корзинки и решительно захожу внутрь.

Меня тут же окутывает теплый, густой аромат: воск, ладан, выпечка, весенний холод, занесенный с улицы с чужой верхней одеждой. И свет... Он здесь совершенно особенный — живой, золотистый, праздничный. Отблески горящих свечей скользят по иконам, лицам прихожан, по шелковым платкам женщин, по детским лбам, по седым макушкам, и всё это мерцает, дышит, переливается…

А потом до меня доходит и звук... Он окутывает. Обволакивает. Я невольно замираю у стены, прижимая к себе корзинку, чтобы не мешать никому, и прикрываю глаза.

Поет хор. Я не могу, как ни стараюсь, вычленить голос Матвея. Но… Господи, как же это красиво! Душа разворачивается. Будто кто-то осторожно расстегнул все внутренние крючки, стянувшие ее в тугой узел. Голоса поднимаются под своды, сливаются в один непрерывный поток, текут, проходя сквозь меня. На глазах выступают слезы. Осторожно убираю их пальцами.

Голоса взмывают выше. Становятся ярче, торжественнее, и кажется, я, наконец, слышу… его. Или это невозможно? Слияние безупречно! Но все-таки есть одна линия — более низкая, плотная, теплая. Не доминирующая, нет. Скорее опорная. Без нее всё остальное рассыпалось бы.

Замираю. Это он. Сто процентов. Только в нем столько внутренней силы, что у меня, дурынды, щемит под ребрами.

Боже мой.

Он и правда поет. Это и смешно, и трогательно. Сколько еще сюрпризов скрывается в этом человеке, а? Что дальше? Может, он еще и на арфе играет? Или печет куличи по дореволюционному рецепту и вышивает гладью?

Беззвучно улыбаюсь сквозь подступающие слезы и сильнее прижимаю к себе корзинку. Как же давно я не чувствовала себя такой счастливой! Даже страшно шевелиться. Будто одно неловкое движение, и все это развеется. Схлопнется. А меня выбросит в привычную суетливую жизнь.

Голоса стихают на секунду, чтобы тут же снова взвиться к высоким нотам.

Только сейчас решаюсь задрать голову. Туда, где стоит мой Матвей — мальчик из хора с баритоном, которым можно заслушаться. Я ищу его взглядом, щурясь от света свечей и золота, в котором тонут лица. Люди заслоняют… Плечи, платки, чьи-то головы — всё сливается, и я вижу лишь силуэты. Но знаю, где он. Чувствую. Как будто эта самая низкая, теплая нота — нить, за которую можно потянуть — и выйдешь прямо к нему.

Телефон в ладони едва ощутимо вибрирует. Опускаю взгляд.

«Ты где?»

Улыбаюсь. Пишу быстро, пока не передумала:

«В храме. Уже давно. Слушаю тебя».

Три точки появляются почти сразу. Пропадают. Снова появляются.

«Серьезно?»

«Угу».

Короткая пауза, за которой следует:

«Стой на месте. Я сейчас кого-нибудь за тобой пошлю».

Невольно оглядываюсь, выискивая своего провожатого. Не проходит и пары минут, как меня действительно трогают за рукав. Чувствую на себе взгляд. Неприветливый и оценивающий. Поворачиваю голову. Энджи. Стоит, скрестив руки на груди.

— Пойдем, — коротко бросает она. Не здоровается даже, впрочем, хорошо, что мы обошлись без «чего приперлась?».

— Подожди.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Ну?

— Ты тоже поешь? — киваю в сторону хора.

— Нет.

— Жаль, — честно говорю. — У тебя, наверное, тоже красивый голос.

Она смотрит на меня так, будто я сейчас предложила ей совместно ограбить банк.

— Не надо ко мне подлизываться. Это не поможет, — бросает Энджи и поворачивается ко мне спиной, очевидно, предлагая следовать за ней, и мы идем вдоль стены, протискиваемся между людьми. Я стараюсь не отставать и не наступить кому-нибудь на ногу.

— Энджи, постой.

Ангелина не оборачивается.

— Ты можешь объяснить, что я тебе сделала плохого?

— Ничего, — сухо отзывается девушка.

Я сжимаю ручку корзинки сильнее.

— Вот именно. Мы же не враги. И для папы твоего я хочу только самого лучшего. Ему нелегко одному, Энджи… Разве плохо, что мы любим друг друга?

— Ты всех своих мужиков любила? — сощуривается.

— Думала, да.

— Про папу тоже потом так скажешь?

Ангелина резко останавливается. Я едва в нее не врезаюсь.

— Надеюсь, что нет. Но жизнь — очень сложная штука, Энджи. Мы рассчитываем на одно, а выходит порой другое. И никто в этом не виноват. Все мы стремимся к счастью. Легче всего осудить человека. Сложнее его понять. Вот твоя мама… Она же не стала ставить на себе крест…

— Мою маму не трогай! — вскрикивает Энджи. Я осекаюсь, не понимая, что такого сказала. Ничего плохого ведь! Так какого фига она отреагировала так, будто я на святое позарилась?

— Пойдем. Он ждет. Хватит разговоров.

Понимая, что ничего толкового из моей попытки поговорить с Энджи не вышло, плетусь за ней. Мы сворачиваем в узкий коридор, где становится заметно тише. Гул службы остается позади. Здесь пахнет иначе — не ладаном, а чем-то домашним. Чаем. Деревом. Теплом.

— Это трапезная, — бросает Энджи через плечо.

— Угу, — киваю, оглядываясь.

Небольшая комната. Стол. Скамьи. Буфет у стены. Никакой вычурности. Простота во всем. И в этой простоте — странное спокойствие.

Матвей стоит у стола, спиной к нам. Заваривает чай, действуя так, будто это тоже какой-то ритуал. Хотя что ритуального может быть в том, чтобы бросить чайный пакетик в чашку?

— Пап, — говорит Энджи.

Он оборачивается. И я на секунду забываю, как дышать. Матвей другой. И одновременно с тем такой… мой.

— Ива! — радуется моему появлению.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце снова начинает выделывать акробатические номера.

— Привет, — улыбается.

И в этой улыбке столько тепла, что все мои страхи и сомнения вдруг отступают на задний план. Будто их и не было.

— И как давно ты пришла? — спрашивает Ратников, подходя ближе.

— Давненько. Имела возможность тебя оценить… — пожимаю плечами. Матвей заметно смущается. Реально.

— И как?

Я прищуриваюсь.

— Ничего так. Потянешь.

Он тихо смеется.

— Садись, — кивает на стол. — У меня перерыв. Связкам отдых нужен.

— А что, им чай помогает? — усаживаюсь, аккуратно ставя корзинку рядом.

— Тепло, тишина и речевой покой, — усмехается он. — Но с последним у меня, как видишь, проблемы.

— Ой! — спохватываюсь я. — Тогда давай помолчим!

Энджи молча стоит у двери. Смотрит то на отца, то на меня. Не зная, видимо, куда себя деть.

— Лин, ты чего стоишь? Заходи. Если хочешь, можешь уже поесть…

— Не хочу, — бурчит девочка и… уходит.

Ратников хмурится. Стискивает в больших ладонях чашку.

— Я пыталась с ней поговорить, — шепчу я. — Но у нее, похоже, период полного отрицания.

— Разберемся.

— Ты здесь еще долго будешь? — интересуюсь, расстроившись, что такой чудесный день испорчен.

— Да. И у меня потом всенощная. Это такая служба.

— Ночью, да? — зачем-то пытаюсь продемонстрировать ему свои скудные познания.

— Ага. На следующей неделе возьму выходной. Сгоняем куда-нибудь вместе. Я соскучился.

Матвей берет мою лежащую на столе руку и прижимает к своей щеке. Так нас и застают сунувшиеся в трапезную певчие. Хихикают… Подкалывают Матвея, но так, без упрека. Я смущаюсь, тяну руку на себя, а он не дает. Наши руки остаются сплетенными на столе, пока мы не допиваем свой чай.

— Ну-у-у, я, наверное, пойду, — мямлю, когда замечаю, что Ратников во второй раз смотрит на часы.

— Да… Это я заберу на минутку, — кивает на мою корзинку. — Подожди.

— Зачем? — шепчу я.

Матвей закатывает глаза:

— Освящу и отдам. Ты что-нибудь ела?

— Не-е-ет, — качаю головой, не совсем понимая, плохо это или же хорошо.

— Отлично. По правилам это нужно есть на голодный желудок.

— А-а-а, — я краснею. Вот же! Наверное, мне еще многое придется узнать. Совсем я от этого всего далекая.

Дожидаться Матвея я решаю на улице. Нет его минут десять. Потом выныривает из толпы — такой весь красивый, что на него все добропорядочные прихожанки оборачиваются, вручает мне корзинку, целует в щеку и так же быстро уходит.

Я выхожу за ворота, чувствуя на себе любопытные взгляды. Поскорей заворачиваю за угол, а там даже немного подпрыгиваю. Это, наверное, тоже грех, но как же мне сейчас хорошо просто от того, что он мой! И ничей больше… Выкусите!

На радостях звоню маме, чтобы пригласить их с бабулей на праздничный завтрак. Задрав нос, объявляю, что у меня эксклюзивно освященные куличи. Предлог для встречи вполне достойный. Так что через час моя кухня наполняется шумом, запахами и голосами родных. Бабуля занимает стратегическую позицию у стола, мама отбирает у меня нож:

— Дай сюда. Ты сейчас его так порежешь, что потом и святить заново придется.

— Мам… — смеюсь. У этой женщины какие-то свои отношения с разделкой.

— Завари чай. И, наконец, расскажи, как он? — не выдерживает мама.

— Кто? — кошу под дурочку.

— Господи, Ива… Это он освятил куличи?

— Нет. Он же не батюшка! Он поет в хоре, — сдаюсь я. — Представляете? Поет.

Бабуля заинтересованно прищуривается:

— И как?

— И тут полный восторг.

— А там?

— Бабуля! — прячу лицо в ладонях.

— Что? Ну не может же он быть во всем идеальным!

— Может, — тихо говорю я. — Он абсолютно великолепен. Во всем.

— О-о-о, да ты влюбилась.

— По уши, — даже не пытаюсь отрицать очевидного.

Мама с бабушкой переглядываются. А я продолжаю взахлеб рассказывать, какое же совершенство мне досталось на этот раз. Боюсь, я умудряюсь их утомить, прежде чем мои восторги прерывает звонок телефона. А вот и он!

— Да?

— Ива… Послушай. Это важно…

Голос Матвея заставляет напрячься каждую жилку в теле.

— Что-то случилось?

— О чем ты говорила с Энджи?

— Да ни о чем таком, — отвечаю медленно. — А что?

— Она пропала сразу после вашего разговора. Мне нужно понимать, что ты ей сказала.

Серьезно? Я вздрагиваю, как от пощёчины.

— Да ничего такого. Сказала, что я тебя люблю и не хочу вражды... Боже, Матвей, да мы и двух минут не поговорили. Думаешь, она из-за меня… что?! Ушла из дома? Или, может, сразу пошла топиться?

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — устало перебивает он.

— А что же ты делаешь?

— Ты не поймешь… — вдруг говорит он тише. — Не сможешь понять, как это.

Он, кажется, сразу жалеет о сказанном. Но поздно. Слова уже внутри. И они ранят, ранят, ранят… Потому что да… Наверное. У меня же нет детей. Он на это намекал? Стиснув зубы, буквально слово в слово передаю ему наш разговор с Энджи. Боже мой, почему так больно-то?!

— Ива… — сипит Ратников.

— Я чем-то еще могу помочь? — уточняю отрывисто.

— Да нет. Я уже обзваниваю ее друзей.

— Хороший план. Напиши, если что-то узнаешь. Не буду тебя задерживать…

— Ива…

Не дослушав, отрубаю вызов. Утыкаюсь лбом в коленки, ощущая себя такой лишней, как никогда до этого. Лишней в его идеально выстроенной жизни, в которую, я думала, что легко впишусь.