Глава 22

Телефон гаснет.

Я ещё какое-то время держу его в руке, будто как-то можно отмотать назад этот момент…

Тишина в квартире вдруг становится слишком громкой. Даже мама с бабушкой, болтающие на кухне, начинают шептаться.

Медленно опускаюсь на диван. Смотрю перед собой. Ни слёз, ни истерики пока. Ничего. Только ощущение, что из меня рывком вынули металлический стержень, на котором все и держалось.

И вроде бы он не хотел. Я же понимаю. Что бы там он ни говорил, я все же могу представить, что чувствует родитель, у которого пропала дочь. Войти в его положение. Но сказанного тоже ведь не воротишь. И может, не его вина вовсе, что те слова попали туда, где тонко.

Потому что Матвей тоже никогда не поймет, да… Что чувствует женщина сорока лет, у которой почти не осталось шанса стать мамой. Что эта самая женщина чувствует, когда на нее со всех сторон сыплются бестактные вопросы — а что, а когда, а почему вы никого не родите? Как они ядовитыми стрелами впиваются в сердце, оставляя на нем рубцы.

А ведь все они, равно как и Матвей сейчас, не хотят ранить. Это просто любопытство. Отсутствие такта. Искреннее непонимание тех, кто никогда не сталкивался с подобной бедой. И ты киваешь. Улыбаешься в ответ. Говоришь: «мы над этим работаем». А внутри в это время что-то медленно осыпается, как штукатурка со старых стен.

Но ты не сдаешься. Ходишь по кабинетам. Сидишь в очередях, где женщины стараются не смотреть друг другу в глаза, потому что у каждой своя история, и все они — слишком похожи. Сдаешь бесконечные анализы. Выслушиваешь обнадеживающие: «Попробуем ещё раз», «Шансы есть», «Нужно время».

Время… Самое жестокое слово, когда тебе сорок.

Ты живёшь от цикла к циклу. От ожидания к разочарованию. Считаешь дни. Слушаешь своё тело так, будто оно может заговорить и объяснить, что с ним не так.

А оно молчит. Упрямо. Предательски. И каждые месячные как маленькая смерть.

Тихая. Почти незаметная для всех. Кроме тебя.

А потом ты просто перестаешь надеяться. Говоришь себе, что тебе это не нужно. Что ты и так счастлива. Что у тебя есть работа, деньги, свобода… Только ночью, когда никто не видит, ты почему-то сворачиваешься клубком и думаешь о том, каким мог бы быть голос у твоего ребёнка. И на кого бы малыш был похож.

И каждый миг на этом пути ты невыносимо стыдишься того, что вообще от тебе не зависит. Словно не справилась. Словно облажалась в самом простом…

Бездетность — это не просто факт биографии. Это пустота, которую ничем не заполнить. И в этой пустоте вдруг становится особенно страшно строить что-то с мужчиной, у которого есть всё, что ты при всем желании не сможешь ему дать.

На кухне звякают чашки. Бабушка что-то громко шепчет. Мама смеется. Хотя им, наверное, тоже сложно осознавать, что на мне все и прервется. Вот такая я неудавшаяся. Любовница, дочь, внучка…

Нет, наверное, даже логично. У ног Ратникова целый мир, в котором мне отводится чуть меньше места, чем я рассчитывала. С этим вполне можно мириться. Но я не уверена, что хочу. Меньше…

Пока я маюсь, жизнь на кухне идет своим чередом. Гремит посуда. Шипит по второму кругу чайник. И когда меня окликает бабуля, и я всё-таки заставляю себя встать и жить эту жизнь дальше.

— Иду

Мама сидит за столом, подперев щеку рукой, и что-то рассказывает бабушке. Та кивает, пощипывая кулич.

— Ну, ты где пропала? — оживляется мама. — Мы тут уже почти все без тебя съели.

— Я не против, — пожимаю плечами, натягивая на лицо что-то похожее на улыбку. — Мне эти калории зачем?

— Вот это сейчас было обидно, — тут же реагирует бабушка. — Я, между прочим, тоже на диете.

— По праздничным дням она отменяется, — сухо замечаю я, усаживаясь за стол.

Мама проходится по мне внимательным взглядом:

— У тебя всё нормально? — тихо спрашивает она, когда бабушка отвлекается на чайник.

— Конечно, — легко отвечаю я. — А что?

— Да так… — тянет она, не спеша развивать мысль.

Слава богу. Я сейчас не готова к откровенным разговорам. Мне бы самой это пережить.

Мы ещё немного сидим. Говорим ни о чём. О погоде. О соседях. О том, что в магазине подорожали яйца, что перед Пасхой — обычное дело. Я даже пару раз смеюсь. Вроде бы искренне.

— Ладно, — в какой-то момент говорит мама, вставая. — Нам пора. Мам, собирайся.

Начинается привычная суета: шуршат плащи, пахнут старым добрым Шанель вынутые из рукава шарфики.

— Ты точно доешь это всё? Может, мы заберём кусочек?

— Пожалуйста…

— Ой, я, кажется, забыла телефон... Там, на подоконнике. Глянешь?

Я автоматически помогаю родне собраться. Обнимаю маму и ба.

— Ты только не сиди одна, — говорит мама уже в прихожей, надевая пальто. — Позвони кому-нибудь. Или к нам приезжай.

— У меня куча дел, — отмахиваюсь я. — Не переживай.

Мама ловит мой взгляд, будто хочет что-то добавить. Но снова воздерживается. Моя где-то прямая как рельса, а где-то такая деликатная мама… В носу щиплет.

— Ладно. Тогда завтра заберу. Не теряйся, нас Зуля позвала на шашлык… Ты знала, что она живет за городом?

— Нет. Откуда?

Бабушка чмокает меня в щеку.

— Не кисни, — говорит она неожиданно мягко. — Всё у тебя будет.

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Дверь закрывается. Я прислоняюсь лбом к прохладному полотну и закрываю глаза. Стою так, а пустота внутри дрожит и пульсирует. Возвращаюсь в комнату. Телефон молчит. Минуты тянутся вязко. Медленно. Я даже не включаю свет. Сижу в полумраке, за которым сгущаются сумерки. И отмираю, лишь когда раздаётся звонок в дверь. Сердце делает кульбит.

В глазок не смотрю. Почему-то и так понятно, кто там… Матвей стоит на пороге — взъерошенный, уставший, в той же одежде, что и утром. Глаза красные, взгляд беспокойный, цепкий.

— Я войду? — удивляется он тому, что я не спешу его сразу впускать. Еще секунду помедлив, я все-таки делаю шаг назад, молча пропуская Матвея внутрь.

Он проходит, останавливается посреди комнаты, будто не до конца понимает, с чего начать. Проводит рукой по лицу.

— Ну, что там Энджи? Нашли? — подсказываю я.

— Нашли. Всё нормально. Она… дома уже.

— Вот и хорошо.

Отворачиваюсь. Задвигаю шторки, хотя в этом нет особой необходимости. У меня высокий этаж. И с улицы нас не видно. Чувствую на себе тяжелый изучающий взгляд…

— Ты обиделась, — констатирует Ратников.

Пожимаю плечами, отворачиваясь на этот раз к кухонным шкафчикам.

— У тебя дочь пропала. Какие обиды, Матвей.

— Не надо, — тихо говорит он. — Я же вижу.

Конечно, видит. Он вообще слишком многое во мне видит. К сожалению. Сделав сразу несколько медленных вдохов, оборачиваюсь.

Матвей закрывает глаза, собираясь с мыслями.

— Я должен перед тобой извиниться.

— Проехали.

— Нет, я столько наговорил! А ты вообще ни в чем ведь не виновата.

Все так. Да… Но обсуждать это почему-то мучительно.

— Так, а что случилось-то? — меняю тему.

— Один парень… из прихода. Церковный служка. Он ей нравится, оказывается. А он… — Матвей скрипит зубами, — назвал её за глаза жирной. Она услышала.

Я замираю.

— Господи…

— Это было как раз после вашего разговора, как я понимаю. Поэтому я и думал, что… — он сбивается, раздражённо проводит рукой по волосам.

— Что виновата я.

— Да. Извини. Я весь на нервах же был… А потом этот мальчишка во всем признался. Так-то он неплохой. Совестливый.

Я слушаю. Киваю. И мне искренне жаль Энджи. До боли жаль. Это ведь тот возраст, когда сломать может одно неосторожное слово.

— И где она была?

— У подруги. Пряталась. Телефон выключила. Хорошо, что мне ее мать позвонить додумалась. Просекла по виду Лины, что что-то не так.

Он выдыхает, опускаясь на край стула, будто его, наконец, отпускает.

— Я… Извини, — говорит он тише. — За то, что сказал. Я совсем не то имел в виду.

Кивнув, сажусь напротив. Складываю руки на коленях.

— Все нормально. Ты же ничего объективно неправильного не сказал.

Он вскидывает на меня взгляд.

— Ива…

— Ты прав, — спокойно продолжаю я. — У меня нет детей. Я не понимаю, как это — так сильно за кого-то бояться.

Матвей морщится. Психует сам на себя…

— Боже, я такой мудак!

— Да нет же, — мягко перебиваю. — Наоборот, ты супер, Матюш. Отличный отец. Правильный. И вообще красавчик.

Тишина между нами становится плотной. Он смотрит. Я — нет.

— Но я не могу. Да и в целом... Знаешь, ты ведь не для меня совершенно.

Матвей холодеет.

— Что ты хочешь сказать?

Опускаю взгляд к чашке, которую продолжаю бесцельно сжимать. Это так больно, боже. Как продолжать, когда каждое слово будто тупым лезвием режет глотку?

— Что зря мы это все начали…

— Ну что за бред?!

А я, не слушая его, продолжаю:

— Все равно у нас ничего не получится. Ты — почти святой, а у меня за плечами три брака, бесплодие и…

— Да плевать мне на это!

— А мне нет. Рядом с тобой просыпаются все мои комплексы. Я тупо боюсь не соответствовать твоим ожиданиям. А еще я хочу, чтобы несмотря ни на что, выбирали меня… Потому что это больно, когда тебя не выбирают.

Он резко встаёт.

— Да хрень это все!

Я поднимаю на него взгляд, в котором на удивление почти нет эмоций.

— Нет. И это нормально. Правда. Просто… — я улыбаюсь краешком губ, — я, видимо, слишком много хочу от жизни.

— Ива, перестань. Ты все излишне драматизируешь!

— А ты упрощаешь. Поставь себя на мое место… А впрочем… Даже не пытайся. Ты сказал, что мне тебя не понять. Но ведь, Матвей, тебе меня не понять тоже.

— Да ты же просто бежишь!

— Я?! От чего?

— От чувств! Стоит чему-то серьезному случиться в твоей жизни, как ты тут же в кусты!

— Что за бред? Я не боюсь отношений, ты спятил? Я была замужем трижды, я…

— А ты любила хотя бы одного из своих, с позволения сказать, мужей?! — Матюша, надо же, тоже срывается. — Нет! Ты потому так быстро и соглашалась на все на свете, что тебе ничего не грозило!

— Ты спятил…

— И меня ты тоже как раз поэтому в упор не замечала десяток лет! Потому что я — персонаж опасный, да, Ива? Хрен такого получится держать на расстоянии, да?!

Я сжимаю пальцы. Возможно ли, что он прав? Не знаю!

— Ты так и не пережила уход папы.

— Бред.

— Нет. Поэтому ты так боишься любить…

Качаю головой.

— Ничего я не боюсь.

— Ты никогда не бываешь одна, — тихо добавляет он. — Но и ни с кем по-настоящему не бываешь.

Каждое слово — как по живому.

— И сейчас ты делаешь то же самое, — заканчивает он. — Как только запахло жареным — ты нашла повод, чтобы сбежать.

— Я не бегу! — срываюсь я.

— Бежишь, — повторяет. — Потому что, возможно, сама того не осознавая, думаешь, что если не впускать никого в душу, то сможешь избежать боли, если что-то пойдет не так, — говорит он уже совсем мягко. — Но это по-другому работает, Ива. Со мной не получится вполсилы. Со мной либо никак, либо… до конца. Ты понимаешь это, и потому все в зародыше рушишь!

Слова падают тяжело. Я поднимаю на него взгляд.

— А ты перекладываешь с больной головы на здоровую. Налажал сам, а винишь меня. Замечательно.

— Да! — рычит. — Да, я, мать твою, налажал! И еще, будь уверена, не раз налажаю за жизнь! Я не совершенство. У меня куча изъянов. Но если ты будешь отступать перед каждым вызовом, у нас ни черта не получится. Мне очень жаль, что я ляпнул те слова на эмоциях… Очень! Но это же не повод расставаться, господи! Я не изменил тебе, не ударил, не проиграл нашу квартиру в карты… Ты говоришь, что боишься не соответствовать моим требованиям, но правда в том, что если кто из нас кого и идеализирует, то это ты меня! Спустись с небес на землю! Я самый обычный мужик… И, конечно, я порой ошибаюсь. Особенно в стрессовых ситуациях. Ну прояви ты хоть немного снисходительности, а?!

Бегаю по его лицу растерянным взглядом.

— Я загналась, да? — скулю.

— Да! — опять рявкает Ратников. Проводит ладонью по волосам, отворачивается. Стоит так несколько секунд. Потом резко оборачивается, хватает меня за руку и резко впечатывает в себя. — Придется вытрахать из тебя эту дурь.