Глава 23

Я в полной растерянности и раздрае. И ничего… Ничего абсолютно, конечно, не решено, но… Боже мой, я за столько дней так по нему соскучилась, что его «вытрахать» звучит как план.

Кстати, если уж совсем начистоту, план весьма соблазнительный.

Да что там! Такой соблазнительный, что все мои недавние метания, слезливые внутренние монологи, страхи, попытки быть разумной и взрослой женщиной, у которой, между прочим, богатейший жизненный опыт, в один миг отступают. Не исчезают, нет. Просто отходят в тень. Потому что прямо сейчас есть Матвей. Большой. Горячий. Злой. Растерянный. И такой, мать его, эмоционально взорванный, что у меня внутри всё скручивает в тугой болезненный узел.

Смотрю на него. С жадностью ловлю каждый взмах ресниц. Малейшее изменение в мимике. Отмечаю, что ему бы не мешало подстричься. Сердце щемит, сбивается с ритма, мучительно сладко сжимается.

Господи.

Отставляю чашку и, несмело подойдя к нему, осторожно касаюсь лбом могучего плеча. Пахнет им. И церковью… Точно. Вот этот аромат ладана и воска не воссоздаст ни один даже самый дорогой парфюм, а уж в ансамбле с ароматом его парфюма и кожи... Как же я люблю, как он пахнет. У меня окончательно едет крыша. И это ощущение только усугубляется, когда он меня целует. Этот поцелуй тоже новый… Он будто уговаривает меня. Успокаивает. Примиряет с происходящим.

С тихим жалобным стоном вцепляюсь пальцами в его поло. И сама подаюсь вперед. Пропадая в нем.

Ратников сразу же меняет тактику. Ладонь с моего подбородка соскальзывает на затылок, пальцы зарываются в волосы. Вторая рука с силой давит между лопаток, сокращая расстояние между нами, которое я нарочно удерживала, демонстрируя свою неприступность.

Всхлипываю ему в губы. От злости на себя. От облегчения. От того, как сильно, оказывается, я по нему успела соскучиться.

Его губы сползают на щеку, на скулу, поднимаются к виску. Воспользовавшись моментом, сама целую его, да так, чтобы у него тоже хотя бы на секунду потемнело в глазах! Судя по тому, как он шумно выдыхает мне в губы, цель достигнута.

— Ива… — сипит он, и в этом коротком, сдавленном звуке столько всего — и голода, и усталости, и какой-то отчаянной нежности, от которой у меня вообще нет защиты. И нет понимания, надо ли вообще защищаться?

Так ничего больше и не сказав, Матвей толкает меня к спальне. Да, я не сменила кровать после Ярика, но как же сейчас на это плевать! Вздрагиваю от каждого прикосновения. Господи… Как же это… Закрываю глаза и утыкаюсь лбом ему в грудь, пытаясь хоть как-то пережить этот накатывающий шквал эмоций. Руки Матвея становятся смелее. Я всем телом растекаюсь по нему. Ладонями скольжу по плечам, скребу шею, зарываюсь пальцами в волосы и тихонько смеюсь в его губы — эмоций слишком много, и сбитый с толку организм выдает совершенно неожиданные реакции.

Матвей вжимает меня в себя так, будто я сейчас снова сделаю какую-нибудь херню и исчезну.

— Даже не мечтай, что я когда-нибудь тебя отпущу! — хрипло вбивает он мне в висок.

— Думаешь, я буду спрашивать? — огрызаюсь автоматически, хотя голос предательски плывет. И я теку от того, что он, оказывается, может быть таким. Властным. Жестким.

— Еще как будешь.

Блядь. Я, наверное, совсем чокнутая, но, кажется, ничего более обнадеживающего и сексуального я за всю жизнь не слышала.

— Обсудим это потом, — задираю нос, дыша так, будто пробежала долбаный марафон.

— Здесь нечего обсуждать, — отрезает Ратников, швыряя меня на кровать. Пока я пытаюсь прийти в себя, отдышаться, потому что этот бросок натурально выбивает из меня душу, он стягивает свое поло и принимается расстегивать ремень.

Мне страшно просто до одури. И так же жарко…

«Я загналась, загналась, загналась», — повторяю скороговоркой.

Выдыхай! Ничего страшного не случилось. Может быть, Матвей прав, и ты просто боишься собственных чувств.

А-а-а-а… Господи, как же их не бояться?!

Пока я барахтаюсь в вязкой трясине кошмара, Матвей стаскивает вместе со штанами трусы, подходит к кровати, упирается коленом между моих широко расставленных ног, наклоняется и жадно целует.

Я отвечаю, забывая все свои страхи вмиг. Телу вообще все равно, что там я себе напридумывала, оно отчаянно требует своего. Подаюсь к нему, стирая остатки дистанции.

— Господи… — вырывается у меня, когда его стояк прижимается к моим насквозь промокшим трусикам.

— Это всего лишь я, — оскаливается Матвей. Задирает футболку, которая играет роль домашнего платья, бесцеремонно сминает грудь. Опускает голову и принимается посасывать острые вершинки по очереди, так и качаясь между моими ногами.

В этот раз он вообще со мной не осторожничает. Пальцы с силой скользят по коже, вдавливаются, оставляя, наверное, синяки. И у меня от этого внутри всё коротит так, что я теряю ориентацию в пространстве. С силой тянет вниз злосчастные трусики. Те трещат, не выдерживая напора. Мой взгляд невольно стекает туда… К самому интересному. Боже, он говорит, что не совершенен, но глядя на его… эм… Короче, я не знаю, что может быть прекраснее.

— Смотри на меня, — чуть насмешливо велит Ратников. Да чтоб тебя! Поднимаю ресницы и тону на дне его почерневших от желания глаз. Чувствую первый аккуратный толчок. Я скользкая и готовая, но у нас такая разница габаритов, что Матвей не решается войти сразу во всю длину.

Укусив его за плечо, толкаю бедра. Поверить не могу…

— Тише, девочка моя… Любимая. Вот так.

Мышцы послушно растягиваются. Я со всхлипом его принимаю.

— Матвей… Я…

Язык жжет «я люблю тебя»! И сейчас не грех в том признаться. Даже если это идет вразрез со всем, в чем я пыталась его убедить до этого. Так, может, и черт с ним?

— … люблю тебя, — произносим синхронно.

Тело пронзает дрожь. Я в его руках раскаляюсь, как асфальт под июльским солнцем. Мне невыносимо жарко. Его большое тело как печка. Мы мокрые, и там, в месте соединения, и в целом — хрустальные бисеринки пота покрывают виски, пространство над губой, грудь и плечи. Я как зачарованная тянусь к нему и слизываю эти капельки. Ратников запрокидывает голову и как-то так правильно ударяет, что меня выбрасывает в открытый космос. Успеваю только заметить, как до предела натягиваются жилы на его мощной шее, когда он оскаливается, с рыком выплескиваясь в меня. Мышцы пульсируют, с жадностью вытягивая из него все без остатка. И в этот момент так отчаянно больно, что все зря!

Почему-то так отчаянно больно.

И в то же время сладко…

Глаза жжет. То ли пот, то ли слезы… Душно, как в аду. Как он проник в наш рай?

Не в силах себя контролировать, всхлипываю. Матвей, кажется, начинает что-то понимать. Или… наоборот, перестает понимать что-либо. Приподнимается на локте, шаря по мне еще мутным, но уже таким растерянным взглядом.

— Ты чего, Ив?

— Не обращай внимания. Мои тараканы…

Я подхватываю одеяло и, завернувшись в него, пытаюсь смыться за дверью ванной, но какое там! Ратников подсекает меня одним из своих хитрых приемчиков, попутно умудряясь спеленать по рукам и ногам, и валит на кровать.

— Я тебя слушаю! — рявкает.

— Матюш…

— Языком через рот. Быстро, Ива… Способность говорить отличает людей от животных! Столько лет эволюции, а все для того, чтобы ты могла мне рассказать обо всем, что тебя тревожит!

— Фу! Ты же верующий. Какая еще эволюция?

— Я верующий, а не отрицающий научное знание идиот! Кончай заговаривать мне зубы!

— Ну, правда ведь интересно, как концепция происхождения человека от Адама и Евы сочетается с теорией Дарвина… — ною я. Матвей натурально рычит, только подтверждая, да, что мы недалеко, в общем-то, ушли от зверей.

— Ива!

— Ну чего ты ко мне привязался? Все было классно… Ты… хорош, Матюш, очень хорош.

— Поэтому ты рыдаешь?

— Да… Такие мужики, как ты, должны размножаться. Я серьезно. Ты же сам говоришь — эволюция и…

— Так. Стоп. — Матвей придавливает меня рукой обратно к матрасу, с которого я как раз пытаюсь себя соскрести, а в пальцах другой руки зажимает переносицу, как тот мыслитель с древнегреческих статуй…

— Я же почти бесплодная, — подсказываю ему направление моих мыслей.

Матвей поднимает голову и впивается мне в лицо. Его глаза, как те лазеры. Ей богу. Жуть!

Тараторю, осторожно ощупывая себя там, где мокро:

— Ты столько добра в меня слил…

— Боже, какая же ты пошлячка…

— … что я не могу не думать, что… я… ничего не могу… а мне бы… — реву взахлеб, — так хотелось ребеночка… так хотелось… от тебя.

— Ну, так, а ныть чего? Иди сюда, горюшко.

Иду! Меня так помотало в последние сутки, что сил противиться ему нет. И нет желания анализировать. Хочу просто сидеть у него на коленях и взахлеб рыдать, выпуская всю свою боль и страхи. И чтобы он, как папа давным-давно, гладил меня по волосам.

— А что мне остается? — шепчу задушенно ему в шею.

— Предпринимать активные действия в этом направлении.

— Так мы вроде уже… Но все же вхолостую.

— Ты говорила, что тебе предлагали ЭКО.

Выныриваю из своей нычки на свет божий. Сквозь слезы не так-то просто разглядеть его лицо. Он… что же, серьезно? В груди ноет. Нет, ну какое ЭКО? Меня забракуют — слишком слабое сердце.

— Мне да. Тебе-то это зачем?

Кажется, этот вопрос вообще лишний! По крайней мере, Матвей реагирует так, будто я его страшно обидела. Ссаживает меня в моем коконе с себя на кровать. Подхватывается и отходит к окну.

Момент серьезный, а я все равно не могу не отметить, какая же у него шикарная задница. И мышцы спины, и икры, и…

— Ты не подумай. Я… Просто… А как же Бог… И…

— Ива!

— Ну, что? Я, кажется, где-то читала, что церковь против детей из пробирки.

— Против только дремучие законченные идиоты!

Я сглатываю. На языке вертится с десяток вопросов… В конце концов, отчаянное «ты же здоров!». Но я их сглатываю, да, вместе с вязкой горькой слюной. И все еще до конца не веря своему счастью, в ужасе шепчу:

— Матюш…

— Я бы хотел сходить с тобой на консультацию. Мне, наверное, тоже придется сдать анализы, то-се. Узнай, когда нас смогут принять.

Молчу, пребывая в полнейшей растерянности. Он нетерпеливо оборачивается.

— Ну?

— Сейчас, что ли? В ближайшее время?

— Ну, а чего тянуть? Только, Ива… Я тебя прошу, прежде давай повенчаемся. Дети должны рождаться под венцом. Это способствует, я уверен… Может, с Андрюхой потому и беда случилась, что мы с Таней тогда были от этого далеки. Я не знаю…

Киваю, как дура, на каждое… буквально каждое его слово. А в голове туман. И сложно это все уложить и найти слова и силы, чтобы просто как-то пережить сказанное. Накатывает. Эмоции бьют наотмашь. Сокращается каждая мышца, каждая жилка в теле.

— А как ты, невенчанный, умудрился стать дьяконом? — интересуюсь зачем-то я, хотя, будем честны, это совсем не то, что меня больше всего волнует. Просто того, что волнует, касаться страшно. Я и так еле держусь.

— Не без труда. На это иногда закрывают глаза. А когда развелся, поблажек уже делать не стали.

— Если повенчаемся, уже ведь не разведешься.

— Супер. Я и не планирую. Может, планируешь ты?

— Что?! Нет!

— То есть, никаких преград для того, чтобы повенчаться, нет? — выкручивает по-своему ситуацию Ратников. И так смотрит на меня из-под своих идеально вычерченных холеных бровей, что я начинаю ерзать.

Боже! Да я в ужасе… Можно это все отмотать взад?!

— А если не получится с ЭКО, а мы повенчаны?! — озвучиваю свой главный страх. Хотя на самом деле их столько, что, может, и не главный совсем, а так… Голова кругом!

— Значит, будем жить вдвоем. Или попробуем еще раз. Или кого-нибудь удочерим. Вариантов — масса.

Трясу головой. Обхватываю предплечья, потому что меня трясет так, что вот-вот вытрясет душу! До Матвея мне трижды предлагали руку и сердце. Но никогда я так ужасно не волновалась. И никогда так не любила. Да мне так страшно, что у меня кишки стянуло в узел, отчего меня стало конкретно подташнивать…

— Так что ты скажешь?

— Меня сейчас вырвет!