Глава 24

— Ну а он что? — живо интересуется бабуля.

— А он говорит, мол, да неужели я вот прям настолько плох?! — смеюсь. Потому что все реально именно так и было. Я, наверное, единственная во всем мире женщина, которую вырвало в ответ на предложение руки и сердца. Хорошо, что Матвей подошел к этому с юмором, не то я просто сгорела бы со стыда!

— Ты умеешь испортить момент, — хмыкает генеральша, в доме которой Клуб разбитых сердец и собрался на внеочередное выездное заседание. Впрочем, не удивлюсь, если у меня скоро потребуют сдать партбилет. Потому что мое сердце никогда еще не было таким цельным и большим. Я люблю, кажется, весь мир!

— Лишь бы он не передумал после такого начала, — смеется мама, кивком поддерживая Зулю.

— Мам…

— Нет, я серьезно. Мужчины, знаете ли, существа нежные.

— Это вы как патологоанатом говорите, или так? — подпирает щеку генеральша.

Я добродушно слежу за их пикировками и вожу глазами по весеннему саду. Генеральша, кстати, отлично устроилась. До центра — сорок минут, если без пробок, конечно, что, впрочем, для генеральши вообще не проблема. Вокруг сосновый бор — высокий, плотный. Хвоей пахнет так, что голова кружится. И еще немного прошлогодней палой листвой.

Дом у нее — как терем из сказки. Не новодел под старину, а именно отреставрированная старая дача. С резными наличниками и балкончиками... Зеленый фасад — будто в кружевной белоснежной оторочке. Красиво невероятно. Я прикидываю, как бы напроситься поснимать здесь контент. Вдоль дорожек разбиты аккуратные клумбы, из которых торчат первые тюльпаны и гиацинты. А в остальном — нетронутый, считай, лес.

На веранде — белые качели, размерами больше напоминающие кровать. С края свисает красивый плед. Легко представить, что до нашего прихода здесь кто-то лежал и ушел, чтобы не мешать, с нашим появлением. Здесь же, но в торце, накрыт стол. И все на нем так идеально и симметрично, что мне поначалу было неловко что-то трогать. Сказано — человек военный.

Мама с бабулей держатся намного свободнее. А вот Мариша, сколько мы тут находимся, столько и хлопает глазами. Это что-то новенькое. Можно мне ее старую докучливую версию? От нее я хотя бы знала, чего ожидать.

— А как же кольцо? — наконец, подает голос.

— О! — вскидываюсь. — На этот раз обошлось без него.

И я тут вообще не в претензии, мне даже нравится, что хоть в чем-то Ратников сплоховал. Так он гораздо больше походит на мужика, коим прикидывается, а не на святого.

— Ничего, может, к свадьбе колечко купит, — вздыхает Мариша. Недавно, чтобы поправить свое материальное положение, она начала распродавать оставшееся после Темочки барахло. Первым в расход пошло как раз колечко от Картье.

— Так к врачу вы, выходит, завтра? — тихо спрашивает мама.

— Да, Матвей не хочет тянуть, — киваю.

— Вот и правильно. Ты не молодеешь, — ворчит бабуля. — Только не вздумай опять блевануть в самый ответственный момент.

Закатываю глаза:

— Да завтра ничего такого не будет происходить. Так, стандартный осмотр.

Ага… Которого я боюсь до усрачки!

Мы еще долго сидим. Перескакиваем с темы на тему, спорим, смеемся, перебиваем друг друга, кутаясь в пледы. Вспоминаем старые истории из жизни. Бабуля давит на то, что «раньше мужики были покрепче, а женщины — поумнее», мама закатывает глаза, Зуля несколько оживает в нашей компании. А я радуюсь, что глупый порыв дать то дурацкое объявление свел меня с такими чудесными людьми. Я нахожусь в настолько благостном настроении, что причисляю к ним даже Маришу. Которая, кстати, вроде и с нами, и в то же время — в своем телефоне и мыслях.

— Никак гуляка твой пишет? — подозрительно сощуриваюсь я. С этой дурочки станется — еще и помирится с ним!

— Нет! — задирает нос Мариша. — У меня, может, другие поклонники.

— Надеюсь, не из числа клиентов? Это запрещено.

Мариша бормочет что-то невнятное, опуская долу глаза. Та-а-ак! Это еще что такое?! Как раз подбираюсь, чтобы спросить, когда с улицы доносится шуршание шин и короткий сигнал клаксона.

— Извините, это ко мне. По работе…

Зуля щелкает пультом, открывая калитку. И во двор заходит высокий подтянутый мужчина, с выправкой, которую не спрячешь ни под каким пальто. Спина натянута как струна. А лицо, наоборот, спокойное. Как у людей, которые видели в этой жизни все, а потому не спешат суетиться.

— Добрый вечер, — говорит он, чуть наклонив голову.

— Добрый! — на правах старшей отзывается бабуля. Мы тоже здороваемся вразнобой. Зуля вскакивает.

— Ох, Дамир Муратыч, да я бы завтра к вам сама заскочила. Но спасибо… — забирает у гостя протянутую ей папку.

— Разобрались с делами? Теперь можно и за стол, — продолжает свой бенефис бабуля.

— Да я буквально на пять минут. Не хочу портить ваш девичник.

— О, даже не беспокойтесь. Заседания нашего клуба — такая скукота, что мы будем только рады.

Эй!

Задетые в лучших чувствах, мы с Маришей переглядываемся. В основном, конечно, задета она. Я-то так. Сбоку припека.

— Конечно, Дамир Муратыч, хоть чаю выпей, — включает гостеприимство Зуля. Гость неуверенно косится на наше застолье, но все же, не желая никого обижать, без особого энтузиазма садится в свободное кресло.

— Что за клуб?

— Разбитых сердец… — с охотой поясняет Мариша.

— Дома-то вас не потеряют, Дамирчик? — одновременно с ней интересуется бабуля.

Дамирчик?! Прячу лицо в чашке. А мама буквально в лице меняется, когда понимает, что ба, кажись, решила ее сосватать за первого встречного. И сейчас как раз прикидывает свои шансы. Жесть.

— Я живу один, — спокойно отвечает Дамир Муратович, несколько настороженно проходясь еще раз по лицам собравшихся.

— А что так? Вы убежденный холостяк или в поиске?

— Клара, прекрати, — сквозь зубы шипит мама.

— А что? Я же просто интересуюсь!

— Я — вдовец. Дети выросли и разъехались. У каждого своя жизнь.

— Просто прекрасно!

Я все-таки давлюсь чаем, отчаянно лупя бабулю ногой под столом. Эта ее старческая прямолинейность порой даже мила, да, но то порой. В основном же я испытываю испанский стыд. Господи. Даже представить боюсь, каково маме.

— Вас радует мое вдовство?

— Нет, меня радует, что одиночество — не есть ваш осознанный выбор. Вы знаете, сколько в мире живет людей, добровольно избегающих любого общения? В Японии — это вообще национальная катастрофа. Для них даже название придумали. Хикикомори. Эти ребята, как правило, сидят у стареющих родителей на шее и нос на улицу не кажут.

— Ну, — сухо откашливается Дамир Маратыч. — Слава богу, я себя в состоянии и сам обеспечить.

К счастью, после этого разговор переходит на более нейтральные темы, а потом мы и вовсе спешно сворачиваемся и разъезжаемся по домам. В произошедшем, кстати, есть один плюс. Я отвлекаюсь от тревожных мыслей. Волнение возвращается лишь ближе к ночи, когда я созваниваюсь с Матюшей, с которым мы решились держаться на безопасном расстоянии хотя бы до сдачи анализов. Ну, вы понимаете… Половой покой и все такое, ага.

Пересказываю ему все происходящее. Он смеется. И, кстати, защищает бабушку. Списывая ее бесцеремонность на возраст. Я же отдаю ему распоряжение пристрелить меня, если с возрастом я стану такой. И мы затихаем, синхронно переваривая то, что, вполне возможно, состаримся вместе…

И вот утро. Клиника, где все давно знакомо. Белые стены, мягкий свет, запах антисептика и кофе из автомата. Я уже бывала здесь. И, казалось бы, держа за руку Матвея, я должна чувствовать себя увереннее. Но нет. Мне страшно, что я в это ввязалась. И что впутала в свои проблемы его.

Или теперь правильнее говорить — наши?

В кабинет врача мы заходим вдвоем. Пять лет назад я именно по его настоянию заморозила яйцеклетки… Так что… Валентин Игоревич с улыбкой выслушивает, что я, наконец, созрела их использовать.

Выписывает нам обоим направление на анализы. Интересуется, какой у меня день цикла. Говорю, что со дня на день ожидаю месячные.

— Отлично. Значит, мы можем начать уже совсем скоро. Вы, Ива, помните, что нам предстоит подготовка эндометрия? Эстрогены, прогестерон… В среднем на это уходит две-три недели. Основная-то работа уже вами сделана.

— Так… И что потом? — нетерпеливо ерзает Матвей. Ну, еще бы. То, что мне давно известно, для него вновь.

— После оплодотворения, — продолжает врач, — мы понаблюдаем за вашими эмбрионами. На третий или пятый день — перенос. Это зависит от их качества.

Матвей хмурится, я понимаю… Это звучит не очень, да. Ну, уж как есть.

— Всего-то две-три недели, а ты из этого создала такую проблему…

— Эй! — возмущаюсь. — Эмбриончики могут и не прижиться.

— Будем надеяться на лучшее, — заявляет Матвей, вставая и протягивая мне руку. Я неловко прощаюсь с врачом. Плетусь за ним следом.

— Матюш…

— М-м-м?

— Лучше не надеяться. Просто поверь мне. Я уже проходила через это. Разумнее вообще ничего не ждать.

— А как же вера?

Качаю головой и замираю посреди коридора, обнимая его за пояс.

— Ты просто не знаешь, как оно… Когда ждешь и…

— Я все же рискну.

Неумолимый!

Впрочем, может, только такие упрямые и добиваются своего?

Беру его за руку и веду к лаборатории. Кому-то ведь предстоит еще кончить в баночку. А вдруг у него тоже не все так радужно? Мало ли.

— Волнуешься?

— Ну-у-у… Мы пропустили самую неприятную часть, — поясняю я. — Мне не придется колоть себя неделями. А тебе — терпеть мои перепады настроения и скачки веса.

— Я не заметил, чтобы ты поправлялась.

— Это говорит лишь о том, что ты видишь во мне только лучшее, — шепчу я, под завязку переполненная эмоциями. Матвей останавливается. Обхватывает мою щеку ладонью, наклоняется и мягко целует.

— Эй! Ну, не здесь же…

— Еще как здесь. Забыла, что мне предстоит с баночкой?

Смеюсь. И даже сейчас не могу до конца поверить, что мы это делаем! С ним… Голова кругом. Он уходит за дверь с табличкой, а я остаюсь в коридоре. Чувствуя себя, как перед самыми ответственными соревнованиями.

Оглядываюсь.

Две-три недели. И… может, да. А может, и нет. И тогда еще несколько недель или даже месяцев ожидания, прежде чем нам разрешат повторить. А там… Запас яйцеклеток не безграничен и… Ловлю легкую панику.

Матвей сказал — верить. Я дала понять, что не буду. И ему посоветовала придерживаться той же тактики. Но знаете что? Я соврала. Когда ты идешь на такой шаг, не верить попросту невозможно. Вера сильнее любых доводов разума, сильнее страха боли. Сильнее всего.

Я соскребаю себя с диванчика и плетусь сдавать кровь. Это не занимает много времени. Мы почти синхронно выходим каждый из своего кабинета.

— Ну? — подскакиваю я.

— Справился, — невозмутимо отвечает Ратников.

— Молодец…

— И всё? — щурится.

— А ты чего ожидал? Аплодисментов?

— Было бы неплохо. Это было нелегко.

— Надо было думать обо мне…

— А я о ком, по-твоему, думал?

— Не знаю. Вдруг о Марфе, — толкаю его в бок.

Хохочем. Синхронно протягиваем руки. И так, переплетя пальцы, идем к выходу. На улице весна. Яркая, сочная, наглая. Солнце бьет в глаза, теплый ветерок ласкает лица, город шумит, живя своей, совершенно отдельной от нас и наших проблем жизнью. А мы, не сговариваясь, бросив машины на парковке у клиники, идем куда глаза глядят… Просто потому что весна. И хорошо идти с любимым человеком, держась за руки. И представлять, что следующей весной, возможно, если очень верить, нас уже будет трое. Или даже четверо, если мы все же решим подсадить два эмбриона сразу.

Четверо.

С ума сойти.

Минут через десять нашей прогулки из-за поворота показывается небольшая церквушка, зажатая между двумя высотками.

Мне не нужно ничего ему объяснять. Матвей без слов считывает мой сиюминутный порыв и не дает срезаться:

— Хочешь зайти?

— Ничего? Можем сходить в твою.

— Да какая разница, Ив? Пойдем.

— Я совсем не знаю молитв.

— Они и не нужны. Он и так тебя услышит.