Глава 12. Разрыв

Утро выдалось серым и холодным, будто сама природа знала, что я собираюсь совершить самую большую подлость в своей жизни.

Встал в половине пятого, когда вся деревня еще спала. Свет в окнах бабушкиного дома не горел. Анюта, скорее всего, спала разметав свою длинную косу по подушке, тихо дыша, доверчиво прижавшись щекой к ладони.

Я стоял у забора несколько минут и смотрел на ее окно, как последний идиот. Хотелось зайти. Разбудить. Поцеловать в последний раз. Сказать, что я люблю ее так сильно, что готов отдать за нее все, кроме одного – своей разрушенной жизни.

Но я не зашел.

Вместо этого я тихо собрал вещи. Рюкзак, форма, документы, аптечка. Все по-армейски, без лишних движений. Нога ныла особенно сильно, видимо, нервничала вместе со мной. Я вышел на крыльцо, закрыл дверь и не оглянулся.

Иван уже ждал меня на дороге в своей старой «Ниве», друг ничего не спросил, просто кивнул, когда я бросил рюкзак в багажник, и завел мотор.

– В часть вызвали? – спросил он уже на выезде из деревни.

– Да. Срочно.

Больше мы не разговаривали всю дорогу до города. Я смотрел в окно и видел только лицо Анюты, ее улыбку, ее глаза, когда она кончала у меня на руках. Ее слезы, когда я сказал «это было ошибкой» после первого поцелуя у реки.

Я трус.

В Москве меня встретили сразу. Кабинет в штабе, бумаги на столе, генерал, который пожал мне руку и сказал:

– Котов, мы тебя давно ждали. Предлагаем возглавить отдельную часть на Дальнем Востоке. Хорошие условия, полная самостоятельность. Вылет через неделю, все быстро и срочно. Тебя ничто не держит?

– Нет,– соврал, впервые соврал в жизни сам себе. Я подписал все не читая.

Вечером в гостиничном номере я впервые за много лет напился по-настоящему. Не для храбрости, а чтобы заглушить голос внутри, который орал: «Ты сбежал. Ты бросил ее, как последний подонок».

Я видел ее каждую ночь.

Она приходила ко мне во сне: голая, теплая, смеющаяся. Садилась сверху, как тогда на сеновале, и шептала: «Не уходи… останься со мной…». Я просыпался в холодном поту, с членом, который стоял колом, и с ощущением, что потерял самое важное, что у меня когда-либо было.

Через неделю я уже был на Дальнем Востоке.

Новая часть, новый кабинет, новые подчиненные. Все было правильно, все было по-уставу. Но каждую ночь я лежал в своей комнате и думал только об одном: как она там? Плачет? Ненавидит меня? Или уже начала забывать?

Иван позвонил на десятый день.

– Федь, ты совсем охренел? – начал он без приветствия. – Она ходит как привидение. Похудела, глаза красные. Бабушка говорит, что почти не ест. Что ты натворил?

Я молчал. Горло сжало.

– Дай мне ее номер, – сказал наконец.

Иван помолчал, потом продиктовал. Я долго смотрел на цифры. Потом набрал. Анюта ответила после третьего гудка. Голос был тихий, надломленный, будто она уже несколько дней не спала.

– Алло…

– Это я.

Молчание. Потом я услышал, как она судорожно вздохнула.

– Федор… – голос дрогнул. – Ты уехал! Не попрощался! Просто… исчез. Как будто меня никогда не было!

Я закрыл глаза. Каждое слово било прямо в грудь.

– Меня вызвали срочно. Я не хотел тревожить тебя.

– Не хотел тревожить?! – она уже почти кричала. – Ты просто сбежал! Как трус! Я любила тебя! Я тебе это сказала! А ты взял и уехал, ничего не объяснив!

Сжал телефон так, что пластик хрустнул.

– Потому что я не могу тебе ничего дать, Анюта, – сказал я тихо, но твердо. – Мне сорок пять. Тебе двадцать восемь. У меня жизнь – это постоянные переезды, риск, тяжелая служба. Я не хочу, чтобы ты ждала меня где-то на краю страны. Ты заслуживаешь нормального мужчину. Молодого. Который сможет дать тебе семью, детей, стабильность.

Она плакала. Я слышал, как она пытается сдерживаться, но у нее не получалось.

– Мне не нужен нормальный! – кричала она сквозь слезы. – Мне нужен ты! Ты… мой медведь… мой суровый… Я тебя люблю, слышишь?! Люблю так сильно, что мне больно! А ты… ты просто бросил меня, как Сергей! Ты такой же!

Последние слова ударили сильнее всего.

– Я не такой же, – глухо ответил я. – Я хуже. Потому что я знал, что делаю.

– Тогда вернись… – прошептала она, в ее голосе было столько мольбы, что у меня внутри все разорвалось. – Пожалуйста… вернись ко мне… я без тебя умираю…

Я молчал. Долго. Потом сказал то, что должно было поставить точку:

– Я не вернусь. Я уже подписал бумаги. Я на Дальнем Востоке. Это окончательно.

Она всхлипнула.

– Федор… не делай этого…

– Прости меня.

И я сбросил звонок. Телефон сразу зазвонил снова. Потом еще и еще. Я выключил его и бросил на стол.

Потом достал бутылку водки и напился так, как не напивался уже много лет. Пил молча, без закуски, глядя в стену, и видел перед собой только ее заплаканное лицо, ее дрожащие губы и глаза, полные боли.

Я поступил как трус. Я знал это.

Я сбежал, потому что боялся. Боялся, что не смогу ее защитить. Боялся, что она однажды проснется рядом со мной и поймет, что потратила свою молодость на сломанного мужика. Боялся, что не достоин ее любви.

Но боль от этого не становилась меньше.

Я сидел на полу своей казенной квартиры в части, привалившись спиной к кровати, и впервые за много лет позволил себе заплакать. Тихо, по-мужски, без всхлипов. Слезы текли по щекам, а я думал только об одном:

«Прости меня, моя клубничка… Я люблю тебя. Так сильно, что решил уйти».

А за окном шумел холодный дальневосточный ветер, и я понимал, что теперь эта боль будет со мной всегда.