Дочь своего отца

— Мама, я скучала, — Сонька трется носиком о мое плечо, вздыхает тихо и так жалобно, что у меня, буквально, сердце рвется.

Я — ужасная мать, просто ужасная…

Столько испытаний для ребенка, и все за одни неполные сутки.

И, самое главное, так ведь все удачно получилось, прямо не отнять, не прибавить.

Перелет в родной город, занимающий всего лишь час, дорога до загородного дома дяди Сережи Бойцова, где с Сонькой сидела одна из его дочек. Под присмотром охраны и Тирана, само собой.

Мне стало дополнительно стыдно. Людей, вовлеченных в мою судьбу, становится все больше и больше, и это уже вообще ни в какие ворота…

Сергея Бойцова, очень серьезного и крайне занятого человека, я вообще не хотела бы беспокоить. Это Вадим все придумал, ему-то что? Ему Сергей Бойцов не посторонний, а практически дядя. Но мне все же неудобно до жути.

Соньку забрала, за пару часов вещи наши собрала, Машке позвонила и даже хотела приехать в патологию беременных, где она лежала на сохранении, но подруга отговорила. С использованием матерных слов. Чувствовалось, что Машка там осатанела уже валяться. Ну, хорошо, что это не моя печаль, пусть Вадим страдает.

Мне удалось ее немного успокоить, рассказывая перипетии своих отношений с Зубовым (хотя, какие там отношения, кроме постельных? Все по фен-шую, как он и хотел), чуть-чуть про работу, в общих чертах, а больше Машке и не требовалось. Мы, хоть и учились на одном факультете когда-то, но все же были разного склада ума. И ей все мои восторги по поводу нового направления в науке были глубоко по барабану. В итоге, я ее немного успокоила, привела в нормальное настроение. Вадим должен меня прям благодарить-благодарить.

Потом удалось немного поспать и утренним рейсом — назад, в Москву.

Ребенку все понравилось, прямо качели-карусели-горки. Первый раз летела, ни заложенности ушек, ни тошноты. Папина девочка, не иначе. Стойкая. Я сама без конца мучаюсь от перепадов давления во время полета и потом еще несколько часов отхожу, с гулом в ушах и головной болью, а ей — все нипочем!

С самого утра пришлось побегать по делам дочери. Вместе с дочерью на буксире, само собой, что значительно осложняло передвижение и растягивало временные рамки.

Потому что медкарта для сада у нас была готова, и все прививки имелись, но требовалось свежее заключение педиатра и новые результаты анализов. Хорошо, что в Москве за деньги можно решить любой вопрос.

И вдвойне хорошо, что у меня эти деньги имелись в достаточном количестве.

Мне даже удалось во второй половине дня отправить Соньку на пробные несколько часов в новый сад!

Конечно, все неправильно, конечно, так нельзя адаптировать ребенка… И я откровенно не знала, что буду делать, если Сонька будет плакать и не захочет без меня оставаться.

Верней, знала, конечно.

Ничего.

Ничего не буду делать.

Позвоню Васильеву, откажусь от вакансии и уеду с ребенком домой. Хватит уже ее мучить. И так столько перемен, что и мне, взрослому человеку, не по себе. А трехлетней крошке?

Короче говоря, я была готова ко всему.

Но Соня, чудо мое черноволосое, совершенно спокойно отправилась играть с другими детьми, помахав мне ручкой на прощание.

Я настолько удивилась, что какое-то время простояла с открытым ртом, пока воспитательница не спохватилась и не выдворила меня из группы шустренько:

— Идите, идите скорее! Пока она отвлеклась, пока играет…

— Но как же она… А если она повернется, а меня нет…

— Вы попрощались? Сказали, что мама скоро придет? Ну вот и все. Идите скорее. Я вам позвоню, если что-то не так будет.

Я кивнула, вышла за ворота сада… И уселась на ближайшую скамейку возле подъезда жилого дома. Посидела, бессмысленно сжимая в руках Сонькины перчатки, которые почему-то не оставила в группе… И разрыдалась.

Прямо разрыдалась, не могла остановиться никак.

Все напряжение этих суток, перелет, жалость к дочке, то, как дико и безбожно я по ней, оказывается, скучала, все это вылилось тяжелыми слезами. Истерикой.

Я рыдала, некрасиво развесив губы и закрыв лицо руками.

И очень хорошо, что меня никто не видел в это время. Отлично просто.

Потому что через пять минут меня отпустило так же неожиданно, как и накрыло.

Я вытерла мокрое лицо влажными салфетками, избегая разглядывать себя в зеркале, достала телефон, про который все это время вспоминала исключительно эпизодически, посмотрела количество непринятых от Зубова, с досадой сунула телефон обратно в сумку.

Мне было категорически не до него.

Все, что произошло за эти сутки, как-то настроило на другой лад, можно сказать, отгородило меня от моего любовника. Горячего, безусловно, подарка для любой женщины… Но и только.

Неожиданно в голову пришла мысль, что я могла бы попросить помощи у него.

Зубов же хотел увидеть дочь, а тут такой случай, ага…

Самой смешно стало от этой мысли.

И настолько как-то все то, что между нами происходило, было далеким от моей реальности, в которой, как выяснилось, было место только Соньке. И никому больше.

Если до этого я еще задумывалась над тем, чтоб уступить Зубову и, при повторном предложении о знакомстве… Может быть…

То сейчас все встало на свои места.

Мозг, как всегда, в критической ситуации, сам за меня все решил.

Мы с дочкой на одной стороне, в одной реальности… А мы с Зубовым… Да нет никаких «нас». Это грустно, конечно, но это данность.

Естественно, я объяснюсь с Зубовым, и обязательно. Но не сейчас. Не сегодня. И даже не завтра. Чуть-чуть выдохну, приду в себя… И расставлю все точки над i. Поиграла — и хватит. Я теперь не могу вести себя, словно на курорте завела необременительный романчик.

Я теперь не одна тут.

Конечно, учитывая его тяжелый характер и такую же пробивную мощь, которую моя Машка называла не иначе, как деревянным лбом, это будет непросто.

Но я справлюсь.

В конце концов, война план покажет, так?

Настроив себя таким позитивным образом, я просидела на лавочке остаток отведенного для пребывания Соньки в саду времени и побежала к воротам сада, едва увидев, как распахнулась дверь, выпуская воспитательницу и ворох мелких, похожих на разноцветные веселые бусинки, ребятишек.

Моя звезда была довольной и радостной.

Вот только прижималась ко мне неожиданно сильно.

— Мама… Я скучала…

Сонька тяжко вздыхает, но потом отпускает меня, смотрит пристально:

— Я пойду еще погуляю?

— Конечно, моя хорошая, — я торопливо надеваю на маленькие ладошки перчатки, и дочь убегает играть с другими ребятишками.

А я подхожу к воспитателю.

— Все прекрасно, — уверяет она, — Соня — очень общительная, заводила. Она не выглядит ребенком, не бывавшем в детском саду, очень свободно себя ведет, не зажимается.

Поясняю, что Соня привыкла находиться без меня, под присмотром родственников.

— Ну тогда завтра приводите с самого утра. Посмотрим. Если будет плакать во время сна, то позвоню вам. Предупредите начальство, что, возможно, завтра вы поработаете неполный рабочий день.

— Хорошо.

Дожидаюсь, пока Соня наиграется, забираю ее домой. Пока едем, немного напрягаюсь, опасаясь найти под подъездом Зубова. Он так настойчиво названивал, запросто может там оказаться… Но убегать я, естественно, не собираюсь.

Как будет, так и будет.

Как себя вести, как представлять Соне незнакомого дядьку, если придется это делать, не думаю. Посмотрим, как себя сам дядька поведет.

Но делать ничего не приходится. Зубова под дверью не оказывается, и в течение вечера он тоже не звонит и не приезжает.

Это хорошо?

Наверняка.

Конечно, внутри у меня что-то такое скребет, грызет… Но, оптимально, это самый лучший вариант. Правда, самый лучший.

Вечер мы проводим чудесно. Разговариваем, кушаем, играем в куклу, которую я купила Соне утром.

Затем моемся и ложимся спать вместе.

Обнимая свою дочь, слушая ее мерное спокойное дыхание, я опять начинаю плакать. В этот раз без прежнего надрыва. Тихо и светло.

Как я могла так долго быть вдали от нее?

Как я вообще могла ее так надолго оставлять?

Что я за мать такая, кукушка?

Сонька сопит, сонно чмокает губками, а я с наслаждением вдыхаю ее чистый детский аромат и умираю от удовольствия.

Никто нам не нужен. Никто.

Утром мы быстро собираемся, я отвожу Соню в садик, опять опасаясь возможных слез, но моя девочка ведет себя совершенно спокойно. Она сама раздевается, складывает одежду и ботиночки в тот шкафчик, что накануне показала нам воспитатель, и степенно проходит в группу.

А я, смаргивая невольные слезы, уезжаю на работу.

Мне еще надо поймать Васильева и предупредить о возможном форс-мажоре.

На входе в здание опять ощущаю, как сильно стучит сердце. Там может быть Зубов, и с ним надо разговаривать. Как-то объясняться. Или не надо? Спросит? Нет?

Но Зубова опять не видно, и я, с облегчением выдохнув, приступаю к работе.

Все хорошо, все спокойно…

Правда же? Все к лучшему…

Вот только сердце что-то болит. И на глаза слезы наворачиваются, в очередной раз показывая, сколько еще во мне всякой женской дурости.

Ну, подумаешь, провела ночь с мужчиной… Не одну даже. Ну, подумаешь, что-то он там говорил. Какие-то заявления делал. Телодвижения ненужные…

Нельзя быть такой курицей, просто нельзя!

Нельзя всему верить!

Это опасно!

Мало того, что себя под удар подставляю, так я еще и дочке делаю плохо! Зачем? Ради чего?

Проведя подобным образом эмоциональную настройку и работу над ошибками одновременно, я спокойно дорабатываю день.

Воспитатель не звонит, и я, не выдержав, набираю ей сама перед обедом.

Получаю отчет, что ребёнок хорошо кушает, не плачет, про меня спросила только два раза, понятливо кивнула на объяснение, что мама придет чуть позже. Так что можно не волноваться.

После дневного сна звоню опять. Все хорошо. Спала. Ела. Играла. Боже, какое счастье!

На фоне таких эмоциональных качелей совершенно забываю про свои волнения на личном фронте и выбегаю с работы, с улыбкой предвкушения. Скоро я увижу мою девочку! И мы, наверно, пойдем погуляем. А потом перекусим где-нибудь. А потом…

— Далеко бежишь, Клубничка? — мощная фигура Зубова перегораживает мне дорогу настолько неожиданно, что я, не сумев вовремя притормозить, буквально утыкаюсь носом в его каменную грудь.

Отшатываюсь, каблук подламывается, и от падения меня удерживают только крепкие ладони, ухватившие за плечи.

Горячие ладони.

Поднимаю взгляд и чувствую неожиданную сухость в горле.

Зубов смотрит напряженно. И очень зло. Просто очень.