Глава первая. Там, где море целует горы

Сочи встретило их так, будто заждалось. Не просто встретило — набросилось. Сразу за стеклянными дверями аэропорта воздух стал другим: не московским, высушенный кондиционерами, а живым, густым, почти осязаемым. Он пах нагретой хвоей, йодом, жареным кукурузным початком с торговой точки и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом юга, который невозможно описать словами. Его можно только вдохнуть — полной грудью, до головокружения, до того самого чувства, когда кажется, что жизнь прекрасна.

Вероника замерла на ступеньках аэропорта, раскинула руки в стороны, как будто собиралась обнять весь этот воздух, закрыла глаза и втянула носом — жадно, по-собачьи, ловя каждую ноту.

— Боже, — сказала она. — Катя… ты чувствуешь?

Катя стояла рядом, щурилась на южное солнце и держала в руках свой рюкзак так, будто в нём лежало взрывное устройство. Она тоже втянула носом, поморщилась и выдала вердикт:

— Пахнет выхлопными газами, перегретым асфальтом и какой-то рыбой. Либо скумбрия, либо… уже не скумбрия.

— Ты невыносима, — счастливо рассмеялась Вероника.

— Я реалистична. Здесь ещё и влажность, как в бане. Мои волосы сейчас превратятся в одуванчик, а на коже выступит соль. Я уже потею. Напомни, почему мы не поехали в Калининград? Там прохладно, янтарь, мужчины в свитерах и никаких маньяков.

— В Калининграде нет таких гор, — Вероника махнула рукой в сторону горизонта, где горы поднимались из утренней дымки, как звери, только что проснувшиеся после долгой спячки.

— Зато есть Балтийское море и нормальные мужчины.

— И это говорит женщина, которая пересмотрела все сезоны «Секретных материалов»? — Вероника открыла глаза, достала из сумки соломенную шляпу и водрузила её на голову.

— «Секретные материалы» — документалистика, — парировала Катя. — Там всё по делу. Инопланетяне существуют, в интернете врут, и верить нельзя никому. Особенно мужчинам с красивыми улыбками.

Вероника не стала спорить. Вместо этого она полезла в косметичку, извлекла на свет флакон с нежно-розовой жидкостью и с видом заправского парфюмера пшикнула себе на шею, за уши, на запястья и чуть-чуть — в декольте.

«Клубника со сливками». Ваниль, сливки, клубника в шоколаде и лёгкая нота миндаля. Такие духи нельзя носить зимой — они теряются в морозе. А здесь, в сочинской жаре, они раскрывались полностью: сладкие, липкие, почти пошлые, но с той долей невинности, которая превращает пошлость в кокетство.

Катя закашлялась.

— Ты сейчас всех ос вокруг себя соберёшь. И муравьёв. И, возможно, мелких грызунов.

— Это будет очень сладкое нападение, — парировала Вероника. — Их похоронят в клубничном сиропе.

— Мечта, а не смерть, — буркнула Катя и потащила рюкзак к стоянке такси. — Идём. Я уже заказала машину через приложение. Водитель — Сурен, рейтинг 4.9, три отзыва. Один пишет, что он «отличный человек и аккуратный водитель». Другой — что «немного громко говорит». Третий — что «пахнет чебуреками». Меня настораживает последнее.

— Пахнет чебуреками — это подозрительно?

— Всё, что пахнет едой в закрытом пространстве, потенциально опасно. Что, если это прикрытие? Что, если он не таксист, а…

— А кто?

— Не знаю. Но проверим.

Машина приехала через пять минут. Сурен оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с усами, которые жили собственной жизнью, и ароматом жареного мяса, въевшимся в обивку сидений. Он радостно поздоровался, помог закинуть чемоданы и включил радио — пел Шуфутинский. Катя села сзади, застегнула ремень, положила рюкзак на колени и уставилась в окно, одновременно сканируя салон на предмет острых предметов, трупов или подозрительных пятен.

Вероника же смотрела в окно на пальмы, на море, которое мелькало между домами — то синее, то бирюзовое, то почти чёрное в тени, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное и светлое. Это чувство всегда приходило к ней перед чем-то новым. Перед первой любовью оно было щемящим, как забытая мелодия. Перед второй — колючим, как недозрелая клубника. Перед третьей — пьяным, как мускат. Сейчас оно было просто счастливым.

— Кать, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты веришь в судьбу?

— Верю в Уголовный кодекс, — немедленно ответила Катя, не отрываясь от сканирования обивки сиденья. — Там всё чётко, без душещипательных историй.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Вот смотри. Если судьба существует, почему она не написала тебе в личку? Почему заставляет мучиться, гадать, страдать? Почему не прислала нормального мужика с букетом, а не очередного маменькиного сынка?

Вероника рассмеялась — громко, открыто, так, что Сурен улыбнулся в зеркало заднего вида.

— У последнего были очень красивые глаза, — сказала она.

— У крокодила может тоже красивые глаза. Но он тебя сожрёт. Медленно, с удовольствием, начиная с конечностей.

— Крокодилы не ходят на свидания.

— Ты не знаешь всех крокодилов, — мрачно парировала Катя. — Я смотрела передачу про рептилий. Они очень хитрые.

Сурен вставил свою реплику, не поворачивая головы:

— Девушки, не ссорьтесь. В Сочи все счастливы. Даже крокодилы. Вон, в адлерском океанариуме живут, им там хорошо.

— Слышишь? — Вероника повернулась к подруге. — Даже крокодилам в Сочи хорошо. Что уж говорить о нас.

— Крокодилы не знакомятся с мужчинами на набережной, — отрезала Катя. — У них есть инстинкты. А у тебя — только клубничные духи и надежда на принца.

— Принцы тоже пахнут, — мечтательно сказала Вероника, возвращаясь к окну.

— Сказками и лицемерием.

— А ещё морем, — добавила Вероника почти шёпотом, потому что в этот момент они выехали на набережную, и море открылось целиком — огромное, бесконечное, живое. Оно дышало, переливалось, манило. Каждая волна набегала на берег с тихим, обещающим шорохом.

Катя замолчала. Даже она не смогла ничего сказать против такого моря.

Они заселились в маленький гостевой дом «Морская ракушка» — так себе название, но внутри оказалось уютно. Две кровати с белым постельным бельём, балкончик, с которого видна полоска моря, и кондиционер, который тарахтел как старый дизель. Катя тут же заперла дверь на цепочку, проверила окно на предмет взломоустойчивости и заглянула под кровати.

— На всякий случай, — пояснила она, вылезая из-под кровати Вероники с пыльным комком в руках.

— Кто, по-твоему, влезет к нам на пятый этаж?

— Опытный маньяк. У них есть альпинистское снаряжение. И они знают, что пятый этаж — самый опасный для жертв, потому что меньше свидетелей.

— Ты пугаешь не меня, а соседей, — Вероника вытащила из чемодана лёгкое платье цвета фуксии и приложила к себе перед зеркалом.

— Это платье? — Катя скрестила руки на груди. — Ты что, на маскарад собралась? Фуксия делает тебя похожей на зефир в сахаре.

— А я и есть зефир в сахаре, — нисколько не обидевшись, ответила Вероника. — Сладкий, липкий, с клубничной начинкой.

— И с большим сроком годности? — Катя вздохнула и махнула рукой. — Ладно. Идём на пляж. Только сначала я проверю, где ближайший травмпункт.

— Зачем?!

— Если утонешь. Или если я кого-то утоплю.

Через час они сидели в уличном кафе на набережной. Называлось оно «У дяди Вани» — ни разу не романтично, зато кормили там хорошо, и столики стояли прямо у парапета, так что можно было свесить ноги вниз и почти касаться волн. Море плескалось в трёх метрах, чайки орали так, будто делили наследство размером с тонну анчоусов, а солнце уже поднялось высоко и жарило немилосердно.

Вероника заказала лимонад с клубникой, базиликом и дроблёным льдом. Катя — чёрный кофе, пирожок с капустой и стакан ледяной воды.

— На кого смотришь? — спросила Катя, заметив, что взгляд подруги блуждает по прохожим не просто так, а с лёгким, едва уловимым интересом.

— Ни на кого, — слишком быстро ответила Вероника и отпила лимонад. — Просто наслаждаюсь.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как влюбиться в официанта.

Официант у них сегодня был мужчина лет под сорок, с кольцом на пальце и усталыми глазами. Вероника даже не посмотрела в его сторону. Вместо этого её взгляд скользнул дальше — по набережной, по лицам, по спинам, по улыбкам.

Она искала. Сама не знала что. Может, знак. Может, совпадение. Может, ту самую фигуру на горизонте, которая повернётся, встретится с ней глазами, и всё встанет на свои места.

— Я хочу ребёнка, — сказала она в пространство, не глядя на подругу.

Катя поперхнулась кофе. Кофе был чёрным и горячим, поэтому она поперхнулась знатно — закашлялась, замахала руками, чуть не выкинула пирожок с капустой.

— Прямо сейчас? — прохрипела она, когда откашлялась. — Здесь? За соседним столиком? Вон у от того дядьки с пивом?

— Не смешно, — Вероника повернулась к ней. В её глазах не было шутки. Вообще. Только что-то твёрдое, решительное и одновременно очень уязвимое. — Кать, я серьёзно. Мне двадцать шесть. У меня есть работа, которую я люблю. Есть квартира, которую я сама снимаю. Есть коллекция духов, которую я собирала восемь лет. Есть три засохших фикуса, которые я продолжаю поливать в надежде на чудо. И есть кот, который меня ненавидит.

— Ты говоришь о коте или о мужчинах? — осторожно уточнила Катя.

— И о коте, и о мужчинах. Кот хотя бы честный. Он не притворяется, что любит. А мужчины… — Вероника замолчала, покрутила соломинку в лимонаде. — Мне нужна семья, Кать. Не иллюзия семьи, не проект «давай поживём вместе и посмотрим, что из этого выйдет». А настоящая. С ребёнком, который будет пахнуть молоком и нежностью. С мужчиной, который не скажет, что мои духи пахнут дешёвым йогуртом.

Катя отставила кофе. Посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом — тем самым, которым она обычно изучала фотографии подозреваемых в криминальной хронике.

— Значит, — медленно сказала она, — нам нужно найти мужчину. Который: а) не женат, б) не разведён с двумя детьми и алиментами, в) не скрывает, что его зовут на самом деле не Дмитрий, а Мурат, г) не коллекционирует отрубленные пальцы, д) не врёт, что он «просто задержался на работе», а на самом деле играет в танчики с друзьями, и е) — самое главное — не считает клубнику инфантильной. Всё?

— И пахнет морем, — мечтательно добавила Вероника.

— Это уже опция «люкс», но ладно. Я помогу тебе с этим.

— Как?

Катя пододвинулась ближе. Её лицо стало сосредоточенным, почти заговорщицким.

— Я буду проверять каждого, кто подойдёт к тебе ближе, чем на три метра. Я разработала систему. Вот смотри.

Она вытащила из кармана шорт сложенный вчетверо листок, развернула его и положила на стол. Это была самодельная таблица: три колонки, пять пунктов в каждой, внизу приписка красной ручкой: «При малейших сомнениях — баллончик».

— Что это? — Вероника наклонилась, разглядывая каракули.

— Методика оценки мужской благонадёжности. Пункт первый: реакция на слово «ребёнок». Если не моргает — подозрительно. Если улыбается — притворяется. Если меняет тему — женат. Если говорит «я тоже хочу» — врун.

— Боже, — Вероника закрыла лицо руками, но улыбалась.

— Пункт второй: проверка социальных сетей. Я нашла приложение, которое по фотографии лица находит все аккаунты человека. Все! Даже те, которые он удалил. Даже «Одноклассники», которые он забросил в две тысячи десятом. Если у него нет соцсетей — это красный флаг. Либо он шпион, либо он живёт в лесу, либо он убил человека и сменил личность.

— Или он просто не любит соцсети, — возразила Вероника.

— Не любит соцсети? В двадцать шестом году? — Катя подняла бровь так высоко, что она почти ушла под чёлку. — Это так же подозрительно, как не любить хлеб. Все любят хлеб. Если человек говорит, что не любит хлеб, он либо врет, либо у него аллергия, а аллергия — это тоже подозрительно.

— Ты бредишь.

— Я в своей тарелке. Дальше. Пункт третий: запах. Ты говоришь, что чувствуешь мужчин по запаху. Хорошо. Если он пахнет морем — потенциальный кандидат. Если чебуреками — как наш Сурен — тоже кандидат, но на подозрении. Если потом, сигаретами и перегаром — сразу мимо. Если ничем — это самое страшное. Тип, который не оставляет следов, — Катя многозначительно подняла палец.

— Или аскет, который не пользуется одеколоном, — вздохнула Вероника.

— Аскеты — это тоже секта, — отрезала Катя. — Я смотрела фильм. Они живут в лесу и пьют росу.

— Ты больная.

— Я твоя подруга. Это почти одно и то же.

Они рассмеялись. Вместе. Громко. Так, что чайки, обсуждавшие что-то своё на парапете, замолчали и уставились на них с недоумением.

Солнце поднялось ещё выше. Лимонад закончился. Катя допила свой чёрный кофе и теперь задумчиво грызла пирожок с капустой, разглядывая прохожих с профессиональным интересом.

— Вон тот, в синих шортах, — сказала она, кивая в сторону мужчины, который переходил дорогу. — У него походка нервная. И он слишком быстро оглядывается по сторонам. Либо он боится жену, либо он кого-то ищет.

— Или он просто спешит, — устало ответила Вероника.

— Спешат только те, кому есть что скрывать.

Вероника встала. Платье фуксии заструилось по ветру, шляпа съехала на бок, поправить её она не успела — улыбнулась проходившему мимо мужчине с собакой, тот улыбнулся в ответ, Катя чихнула один раз (не знак, аллергия).

— Пойдём гулять, — сказала Вероника, протягивая подруге руку. — Хватит искать маньяков. Давай искать хорошее.

— Хорошее не ищут, — Катя тяжело поднялась, убрала таблицу в карман и взяла Веронику за руку. — Хорошее само приходит. Обычно когда ты уже потеряла надежду.

Они пошли по набережной.

Мимо — лотки с кукурузой, магнитами, ракушками и шапками-ушанками (зачем они в Сочи — загадка века). Мимо — аттракционы, на которых дети визжали от восторга, а взрослые от ужаса. Мимо — кафешки с названиями «Мальдивы», «Бриз», «Шоколадница» и «Как у мамы» (это последнее, судя по запаху, было самым вкусным). Мимо — парочки, которые держались за руки, мимо семьи с колясками, мимо дедушки с газетами, мимо бабушки с семечками.

Вероника шла и впитывала всё это — шум, крики чаек, смех, запах жареного мяса и сладкой ваты. Она думала: «Вот оно. Лето. Жизнь. Счастье — оно не где-то там, в будущем, а здесь, прямо сейчас, под ногами, в воздухе, в каждом вздохе».

И в этот момент она его увидела.

Он стоял у парапета — на том месте, где набережная делала плавный поворот к морю, и оттуда открывался вид на бесконечную линию горизонта. Мужчина был высоким — выше большинства прохожих. Тёмные волосы, чуть влажные от морской соли или пота, падали на лоб. Белая рубашка, закатанная до локтей, обрисовывала широкие плечи, но не театрально — а так, будто плечи были сами по себе, а рубашка просто на них висела. Он смотрел на море: ни на людей, ни на чаек, ни на телефон, который держал в руках. Именно на море — внимательно, спокойно, как будто читал его или слушал.

Ветер чуть трепал его волосы.

И — Вероника могла поклясться — он пах. Даже отсюда, с десяти метров, она почти физически чувствовала этот запах: солёный, свежий, с лёгкой нотой дерева и чего-то неуловимого — то ли кожи, то ли дыма, то ли просто счастья.

Она остановилась как вкопанная.

— Кать, — сказала она одними губами.

— Что? Опять? — Катя, которая как раз проверяла, не следит ли за ними подозрительный тип в кепке, перевела взгляд на подругу, а потом туда, куда смотрела Вероника.

— Кать, — повторила Вероника уже громче. — Я кажется…

— Даже не начинай.

— Он пахнет морем.

— Откуда, чёрт возьми, ты можешь знать, чем он пахнет?! — зашипела Катя. — Мы в десяти метрах! Это минимум! Ветер дует не в нашу сторону! Он вообще может пахнуть потом, пивом и разочарованием, как все мужчины в этой жизни!

— Я чувствую, — почти неслышно сказала Вероника. — У меня нюх на… на своё.

— У тебя нюх на собственную коллекцию. Это называется проекция. И самовнушение. И начальная стадия паранойи, которую, кстати, я очень хорошо понимаю, потому что сама…

Мужчина повернул голову.

Не резко, а медленно, как будто почувствовал чей-то взгляд. Посмотрел прямо на Веронику.

Секунду — или целую вечность, — они смотрели друг на друга. Его глаза оказались светлыми — серыми или голубыми, на солнце было не разобрать. Он не улыбнулся. Но в его взгляде появилось что-то… узнавание. Будто он тоже только что почувствовал запах. Будто ему показалось, что воздух вокруг стал слаще.

Вероника, сама не понимая как, улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Чуть. Легко.

Сделал шаг в её сторону.

Катя чихнула. Один раз. Два. На третьем — поперхнулась собственным дыханием и закашлялась, как астматик на пыльном складе.

— Я не специально, — просипела она, вытирая глаза. — Но, Вероника, если это не знак свыше, то я не знаю, что такое знак. Мы уходим.

— Мы никуда не уходим, — Вероника даже не посмотрела на подругу. Она смотрела на него.

Он приближался. Не быстро. Спокойно. Как человек, который никуда не спешит, потому что знает — встреча состоится в любом случае.

Вероника почувствовала, как где-то глубоко внутри — там, где прячется всё самое честное и невозможное, — сладко и громко щёлкнуло. Как будто сердце вдруг вспомнило, зачем оно бьётся.

— Здравствуйте, — сказал он, остановившись в двух шагах.

Голос оказался низким, чуть хрипловатым. И пахло от него действительно морем. Или это просто ветер с воды?

— Здравствуйте, — ответила Вероника.

Катя за её спиной уже открыла приложение для поиска людей по лицу.

— У вас очень необычные духи, — сказал он, чуть склонив голову. — Клубника со сливками. На солнце они звучат… опасно.

Вероника моргнула. Потом рассмеялась — легко, звонко, как колокольчик, у которого наконец-то отвязали груз.

— Это «Клубника со сливками», — сказала она. — Опасно — это «Поцелуй ночи». Но в нём лучше не выходить к морю.

— Почему? — он улыбнулся шире.

— Потому что можно не вернуться.

Катя чихнула ещё раз — на этот раз, кажется, нарочно.

— Вероника, — громко сказала она, — мы договаривались. Три метра.

— Катя, — не оборачиваясь, ответила Вероника. — Заткнись, пожалуйста.

Он посмотрел на Катю, потом снова на Веронику.

— Меня зовут Дима, — сказал он и протянул руку.

Ладонь оказалась тёплой, чуть шершавой. Пальцы длинные. Кожа пахла йодом, солью и — Вероника могла поклясться — едва уловимым, почти неразличимым дымком.

— Вероника, — ответила она, вкладывая свою руку в его.

В этот момент ей показалось, что солнце стало ярче. Или это просто кровь прилила к щекам?

Сзади громко, на весь пляж, прозвучало:

– Дима?! Какой Дима?! Димы бывают двух типов: хорошие и те, которые пропадают ночью без вести! Я сейчас проверю!

Но Вероника уже не слушала.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри распускается, как клубничный цветок, то самое, ради чего она прилетела в этот город.

Лето только начиналось.

И она уже знала: это будет самое сочное, самое сладкое, самое опасное лето в её жизни.