Глава вторая. Первый поцелуй пахнет солью

Они пошли гулять.

Это случилось так легко, как будто договорились заранее — без лишних слов, без неловких пауз. Дима просто сказал: «Я знаю одно место», — и Вероника кивнула. Даже Катю не спросила. Катя осталась на набережной с открытым ртом и телефоном в руке — она как раз успела сделать скриншот его лица для поиска по базам данных.

— Я позвоню в полицию через два часа! — крикнула она вслед.

— Не надо! — крикнула Вероника, не оборачиваясь.

— Через час! — уточнила Катя.

— Не надо!

— Через полчаса! И я не шучу!

Дима шёл рядом. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не на расстоянии вытянутой руки — так, чтобы локти почти касались. Почти. Это «почти» сводило Веронику с ума больше, чем если бы он взял её за руку сразу. Потому что в этом «почти» было обещание. И ожидание. И вопрос, который пока не задали, но он висел в воздухе между ними — прозрачный, как сочинский бриз.

Они свернули с главной набережной в сторону деревянного пирса. Старые доски поскрипывали под ногами. Справа и слева качались лодки, где-то внизу плескалась вода — тёмная, маслянистая, отражающая огни города. Свет фонарей дробился на мелкие блики, и каждый блик прыгал по волнам, как живой.

— Ты часто так гуляешь с незнакомцами? — спросил Дима, не глядя на неё.

— Никогда, — честно ответила Вероника. И удивилась собственной честности. — А ты?

— Тоже никогда.

Он остановился у самого края пирса. Здесь не было фонарей, только свет с берега падал на воду косыми полосами, и лицо Димы оказалось наполовину в тени. Вероника увидела линию его скулы, ямочку на подбородке, прядь волос, упавшую на лоб. И глаза — сейчас, в полумраке, они оказались не серыми и не голубыми, а цвета мокрой гальки: глубокие, с тёмным ободком.

Он смотрел на неё так, будто решал что-то важное.

— А почему мы здесь? — спросила Вероника тише, чем хотела.

— Потому что здесь тихо, — сказал он. — И здесь слышно море. Настоящее. Без музыки, без голосов, без жареных кальмаров.

Она прислушалась. И правда — море здесь говорило. Не шумело, не плескалось, а именно говорило: низко, ритмично, убаюкивающе. Каждая волна набегала на сваи пирса с мягким, почти бархатным звуком.

— Ты любишь море? — спросила Вероника.

— Слишком сильно, — ответил он. — Это почти болезнь.

— Какая болезнь?

— Та, при которой не можешь жить далеко от воды. Я пробовал. Уезжал в Москву, в Екатеринбург, даже в Прагу. Возвращался. Море — как зависимость. Его не бывает много.

Он говорил и смотрел не на неё, а на горизонт — туда, где море сливалось с небом в одну чёрную бархатную бесконечность. Вероника смотрела на него. На то, как ветер шевелит ворот его рубашки. На то, как его пальцы лежат на перилах пирса, совсем близко от её руки.

Очень близко. Почти касаясь.

— Дима, — сказала она.

Он повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Расстояние — ладонь. Может, меньше.

— Мне кажется, — медленно сказала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, — что мы уже встречались.

Он не улыбнулся. Не спросил «где?», не пошутил. Просто посмотрел на неё ещё внимательнее — так, будто искал что-то в её лице. В глазах. В изгибе губ.

— Мне тоже, — сказал он, наконец. — Только я не могу вспомнить где.

— Странно, правда?

— Странно.

Они помолчали. Ветер донёс откуда-то сладковатый дымок — то ли мангал, то ли костёр на пляже. Вероника вдруг поняла, что замерла. Не от холода — вечер был тёплый, тянучий, как карамель. От напряжения. От того, что её тело ждало. Ждало его движения, его решения — приблизиться или отстраниться, коснуться или остаться на месте.

Дима чуть наклонился вперёд.

Не к ней — к перилам. Облокотился, сложив руки. Их плечи теперь разделяло не больше десяти сантиметров. Вероника чувствовала тепло его тела — едва уловимое, но отчётливое, как будто между ними натянулась невидимая струна.

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросил он. — Что-нибудь настоящее.

— Настоящее? — она задумалась. — Я флорист.

— Это неправда.

— Что?

— Ты сказала это так, будто рассказываешь, какой у тебя тариф у оператора. А я просил настоящее.

Вероника посмотрела на него с новым интересом. Он не просто слушал — он слышал. Различал, где заученная фраза, а где живая.

— Хорошо, — сказала она. — Настоящее. Я до сих пор сплю с игрушкой. Это белый медведь, его зовут Сахар. Мне его подарили, когда мне было пять, и я не могу его выбросить, даже если кто-то скажет, что это детство. Ещё я плачу над роликами про бездомных животных. И я очень хочу ребёнка. Настолько, что иногда мне становится страшно от силы этого желания.

Она замолчала. Слишком много? Слишком откровенно для первого вечера?

Дима молчал. Долго. Так долго, что Вероника начала жалеть о каждой сказанной фразе.

Потом он повернулся к ней. Взял её руку. Медленно, бережно, как будто она была хрупкой — хрупче, чем была на самом деле. Его пальцы легли ей на запястье, туда, где бился пульс. Сильно. Слишком сильно. Он наверняка чувствовал.

— Моего отца не стало, когда мне было двенадцать, — сказал он негромко. — Мама растила меня одна. И знаешь, что она говорила? «Дима, если ты встретишь женщину, которая не боится говорить о важном на первом свидании — не отпускай её».

— У нас свидание? — спросила Вероника едва слышно.

— А ты не поняла?

Его глаза улыбались. Только глаза — губы оставались серьёзными. Вероника вдруг заметила, что у него ресницы длиннее, чем кажутся на первый взгляд, и что под левым глазом есть крошечная родинка, которую она раньше не разглядела.

Он всё ещё держал её за запястье. Не сильнее, чем нужно, чтобы чувствовать пульс. Но не отпускал.

— Тебе не жарко? — спросил он.

— Жарко, — выдохнула она.

— Мне тоже.

Он отпустил её руку. Вероника почувствовала, как на освободившееся место тут же набежал вечерний воздух — прохладный, солёный. Место на коже после прикосновения его пальцев стало пустым. Очень пустым.

— Пойдём, — сказал Дима. — Я обещал тебе ужин.

— Ты не обещал.

— Обещал. Ты просто не слышала. Это я так, про себя.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер широко, открыто. И в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти застенчивое. Вероника поняла, что пропала окончательно.

Они ели в маленьком ресторане, который висел прямо над водой. Домик на сваях, деревянные столики, свечи в банках. Называлось заведение «Причал» — без пафоса, но с душой. Вероника заказала рыбу на гриле, салат, клубнику и бокал белого вина. Дима то же самое, только без рыбы. Он оказался вегетарианцем. Объяснил коротко: «Просто не люблю, когда кто-то умирает ради моего ужина».

— Ты вообще какой-то слишком правильный, — заметила Вероника, отпивая вино. — Непьющий? Неженатый? Без соцсетей? Подозрительно.

— Я пью. Иногда. Очень редко, — он поднял свой бокал. — За встречу.

Они чокнулись. Звук получился тонким, почти музыкальным.

— А почему без соцсетей? — не отставала она.

Дима помолчал, глядя на свечу. Пламя колебалось от ветра, бросало тени на его лицо.

— Потому что я хочу, чтобы люди знали меня настоящего. А не ту картинку, которую я могу нарисовать в интернете. Соцсети — это как духи, которыми поливают всё подряд. В итоге не понять, где правда, а где просто красивая этикетка.

— Ты говоришь о моих духах?

— А у тебя есть духи? — он притворно удивился. — Я не заметил.

Она легонько стукнула его по руке. Он рассмеялся, и Вероника почувствовала, как этот смех отзывается где-то в груди.

— Есть, — сказала она. — Сегодня у меня «Клубника со сливками». Это для…

Она запнулась. Сказать «для свиданий» было слишком откровенно.

— …для вечеров у моря, — закончила она.

Дима наклонился ближе. Совсем чуть-чуть — на пару сантиметров. Вероника ощутила его дыхание — тёплое, с ноткой вина. Он вдохнул. Медленно. Так, будто пробовал её на вкус, ещё не касаясь губами.

— На клубнику похоже, — сказал он. — Но не совсем. Слишком… нежно. Как будто кто-то разбавил клубнику сливками и добавил туда что-то ещё.

— Ваниль, — выдохнула она.

— Точно. Ваниль. И ещё что-то… зелёное. Свежее.

— Листья клубники, — Вероника вдруг почувствовала, что краснеет. От того, как близко его лицо. От того, как он вслушивается в неё — не в слова, в запах. — Там есть нота зелени. Чтобы не было слишком приторно.

— Хороший выбор, — сказал он и отодвинулся.

Она выдохнула — оказывается, не дышала всё это время.

Рыбу принесли быстро. Вероника ела, чувствуя на себе его взгляд. Не назойливый — тёплый, изучающий. Он ел свой овощной салат и смотрел на неё так, будто она была чем-то гораздо более интересным, чем еда.

— Что? — не выдержала она.

— Ничего. Просто смотрю.

— На что?

— Как ты улыбаешься, когда тебе вкусно. У тебя появляются ямочки на щеках. Две. С левой стороны глубже.

Вероника чуть не поперхнулась рыбой.

— Ты слишком внимательный. Это подозрительно.

— Катя бы сказала: «Это признак маньяка», — усмехнулся Дима.

— Ты уже познакомился с Катей?

— Мы не знакомились. Но она смотрела на меня так, будто я уже должен быть в розыске.

— Она на всех так смотрит.

— Тогда мы с ней поладим.

Он снова улыбнулся. И снова так, что Вероника потеряла нить разговора. Ей вдруг стало всё равно, о чём они говорят, что едят, куда дует ветер. Потому что в этом ресторане, на этом пирсе, в этом городе был он, а всё остальное стало фоном.

После ужина они не пошли домой. Спустились с пирса на пляж — мелкую гальку, которая хрустела под ногами. Вода была тёмной, почти чёрной, но набегающие волны оставляли на мокрых камнях светлые следы — пенные кружева, тающие за секунду.

Дима снял ботинки и носки. Вероника — босоножки. Они зашли в воду по щиколотку. Вода была тёплая, летняя, ласковая.

— В Москве я бы сейчас сидел в квартире с кондиционером и смотрел сериал, — сказал Дима. — А здесь… здесь хочется жить.

— Жить или влюбляться? — спросила Вероника.

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что тишина между ними стала плотной, почти осязаемой.

— А это разные вещи? — спросил он.

Вероника не ответила. Потому что в этот момент он взял её за руку. Не за запястье — за ладонь. Переплёл пальцы. Его рука оказалась шире, горячее, жёстче. Но не грубо, мягко, вопросительно. Она сжала его пальцы в ответ. И мир сузился до точки их соприкосновения.

Они стояли по щиколотку в море, держались за руки и молчали. Волны набегали, касались их ног и отступали, как будто проверяли — настоящие ли они, не привиделись ли друг другу в тёплом сочинском мареве.

— Вероника, — сказал он.

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать.

Не спросил. Сказал. Твёрдо. Без игры. Без кокетства.

Она подняла голову. В темноте его глаза блестели — отражением воды или света с берега. Он стоял так близко, что она видела каждую ресницу. Каждую складочку на губах. Лёгкую щетину на подбородке — чёрную, жёсткую.

— Я тоже, — сказала она.

Он не набросился, не придвинулся резко. Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться, если она передумает. Но она не передумала.

Его губы коснулись её губ сначала едва-едва — пробой, вопросом. «Можно?» — спросило это прикосновение. «Да», — ответила она, приоткрыв рот.

Тогда он поцеловал её по-настоящему.

Глубоко. Медленно. Так, будто они не торопились — у них была целая вечность. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Другая — на талию, чуть выше, чем можно было ожидать на первом свидании. Но Веронике не хотелось отодвигаться. Ей хотелось вжаться в него, почувствовать, какой он твёрдый, горячий, настоящий.

Она положила ладони ему на грудь. Прямо на рубашку. Чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сбивчиво. Так же, как у неё.

Они оторвались друг от друга через минуту — или через час. Вероника не знала. Время растворилось, как сахар в чае.

Дима убрал прядь волос с её лица. Кончиками пальцев. Осторожно, как будто она была из того же хрупкого вещества, что и морская пена у их ног.

— Я знал, — сказал он тихо.

— Что?

— Что ты будешь пахнуть именно так. Я не знал, что это будут духи с клубникой. Но знал, что запомню этот запах навсегда.

— Ты говоришь странные вещи, — прошептала она.

— Я говорю правду. Это ещё страннее.

Он поцеловал её в лоб. Лёгким, почти невесомым поцелуем. И крепче сжал её руку.

— Пойдём, провожу тебя до дома, — сказал он. — А то твоя подруга, наверное, уже позвонила в полицию.

Вероника рассмеялась. Она знала, что Катя действительно позвонила. Уже три раза. И четвёртый будет последним перед вызовом спецназа. Но сейчас ей было всё равно.

Сейчас в её ладони лежала его рука — большая, тёплая, немного шершавая. А на губах — вкус соли. И тот, другой, неуловимый — как будто поцеловал море, а море поцеловало в ответ.

Она шла по хрустящей гальке, босиком, с босоножками в одной руке и с мужчиной — за другую.

И думала: «Вот оно. То самое. Чего я так боялась и так ждала».

А сейчас — было море. Ночь. И первый поцелуй, который пах солью и обещанием.