Глава третья. Утро разбивает иллюзии

Вероника не спала почти всю ночь. Она лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок, где лениво кружил вентилятор. Лопасти его двигались медленно, со скрипом, разрезая тёплый сочинский воздух на ломтики — как масло. Где-то за стеной бормотал телевизор, где-то на лестнице хлопнула дверь, где-то внизу, на набережной, всё ещё играла музыка — далёкая, едва различимая, словно воспоминание о чём-то сладком.

Она улыбалась.

Губы всё ещё помнили его поцелуй. Не навязчиво, не настойчиво — мягко, как будто он оставил на них невидимый след. Солёный, чуть терпкий, с привкусом вина и моря. Вероника провела по ним кончиками пальцев — осторожно, почти благоговейно, — и снова почувствовала то же самое: лёгкое головокружение, слабость в коленях, желание закрыть глаза и провалиться в этот поцелуй навсегда.

Ладонь — её левая ладонь — помнила тепло его пальцев. Как он переплёл их со своими, когда они шли по пирсу. Как сжал — не больно, но уверенно, как будто хотел сказать: «Я здесь. Я рядом. Я не отпущу». Каждый его палец оставил на её коже невидимый отпечаток — тёплый, живой, настоящий.

Затылок — помнил его руку. Ту, которая гладила волосы, когда они сидели на лавочке у её дома. Он делал это машинально, как будто всегда так делал — касался её, поправлял пряди, убирал их за ухо. И в этом жесте не было ничего наигранного, ничего специального. Просто ему хотелось её касаться. Просто он не мог иначе.

«Спокойной ночи, Вероника, — сказал он тогда, поцеловав её в уголок губ — легко, почти целомудренно. — Приснись мне».

«А ты мне приснись», — ответила она, и голос её дрогнул. Не от страха — от того, что она вдруг поняла: это не флирт, не кокетство, не лёгкая курортная интрижка. Это что-то другое. Настоящее, родное.

«Обязательно», — сказал он.

И ушёл. Не оглядываясь. Но шёл медленно — так медленно, что Вероника могла разглядеть каждую складку на его рубашке, каждый завиток тёмных волос на затылке, каждое движение плеч. Он шёл и не оборачивался, потому что боялся, что если обернётся — не сможет уйти.

Она поднялась к себе, закрыла дверь на щеколду (Катина наука), разулась, прошла босиком по прохладному полу и рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок, кружила вентилятор, и в голове у неё крутилась одна и та же мелодия — кажется, та, что играла в ресторане, когда они ели рыбу. Или это её сердце так стучало? Слишком быстро, слишком громко? Она уже не разбирала.

В комнате пахло морем — открытое окно пропускало внутрь солёный бриз, смешанный с запахом разогретого асфальта и ночных цветов. Где-то внизу разговаривали люди — тихо, чтобы не разбудить соседей. Где-то плакал ребёнок — тоненько, надрывно, и кто-то его укачивал.

Жизнь шла своим чередом. А Вероника лежала и думала о мужчине, которого знала всего несколько часов.

Катя спала на соседней кровати, отвернувшись к стене. Дыхание её было ровным, глубоким, без обычного посапывания — она спала чутко, как кошка, готовая в любой момент вскочить и защищаться. Вероника обрадовалась — подруга уснула, не дождавшись её. Значит, не будет допроса с пристрастием.

«Успеется утром», — подумала Вероника и закрыла глаза.

Утро началось в 7:42.

Вероника ещё не открыла глаза, а уже почувствовала — на неё смотрят. Тяжёлый, пронзительный взгляд, который прожигает дыру в щеке. Она пошевелилась, натянула одеяло на голову — но взгляд не исчез. Он стал только плотнее, тяжелее, почти осязаемым.

— Я знаю, что ты не спишь, — раздался Катин голос. Спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой — она не спала всю ночь, и её голос это выдавал.

Вероника приоткрыла один глаз.

Катя сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки. На коленях — ноутбук, открытый на каком-то сайте с серыми буквами и официальными печатями. На носу — очки для чтения, квадратные, чёрные, которые она надевала только когда никто не видел, потому что считала их «неженственными». Лицо — напряжённое, сосредоточенное, как у хирурга перед сложной операцией. Или у следователя перед допросом особо опасного преступника.

— Доброе утро, — прохрипела Вероника, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

— Не доброе, — отрезала Катя. — Вчера в двадцать три пятнадцать ты должна была вернуться домой. Вместо этого ты пришла в ноль часов сорок две минуты. С опозданием на восемьдесят семь минут.

— Ты что, засекала?

— Я не спала, — Катя поджала губы. — Я ждала тело.

— Какое тело?

— Твоё, — Катя поставила ноутбук на тумбочку, сняла очки, потерла переносицу. — Потому что с вероятностью восемьдесят процентов ты провела вечер с серийным убийцей, который на следующее утро должен был выбросить твои останки в море. Или закопать в горах. Или…

— Кать, — перебила Вероника, садясь на кровати. — Ты вчера его видела. Он похож на серийного убийцу?

— Серийные убийцы никогда не похожи на серийных убийц, — назидательно сказала Катя. — Именно поэтому их так трудно поймать. У них нормальные лица, нормальные улыбки, нормальные имена. Они ходят в супермаркет, покупают хлеб и молоко, а потом…

— А потом?

— Не важно, — отмахнулась Катя. — Важно то, что я провела расследование.

Вероника вздохнула. Потянулась, сладко, как кошка, чувствуя, как хрустят позвонки. Солнце лезло в окно — яркое, южное, настойчивое. За стеклом уже вовсю кричали чайки, и где-то на первом этаже Зинаида Петровна включила радио — заиграла песня про Чёрное море.

— Что за расследование? — спросила Вероника, хотя уже знала ответ.

Катя пододвинулась ближе, понизила голос до доверительного шёпота — такого, каким рассказывают страшные истории у костра.

— Я проверила его, — сказала она. — Диму твоего «замечательного».

Вероника потянулась к косметичке, стоявшей на тумбочке. Открыла, достала флакон — сегодня она выбрала «Облако любви», цветочно-клубничный, с пионом и нотой влажной земли. Пшикнула на запястья, за уши, на шею. Аромат разлился тёплой волной — сладкий, но не приторный, с лёгкой горчинкой зелени.

— И что ты там нашла? — спросила она, растирая духи на запястьях.

— Почти ничего, — Катя произнесла это с таким видом, будто призналась в поражении. — В открытых источниках — ноль. Ни соцсетей, ни регистрации на сайтах знакомств, ни упоминаний в новостях. Ни одной фотографии. Ни одного поста. Ни одного комментария.

— Это хорошо, — улыбнулась Вероника.

— Это плохо, — отрезала Катя. — У нормальных людей есть цифровой след. У него нет. Значит, либо он живёт в пещере и питается кореньями, либо сменил личность, либо находится в розыске.

— А может, он просто не любит интернет? — предположила Вероника, вспоминая вчерашний разговор на пирсе. — Как он и сказал.

— Красивая легенда, — хмыкнула Катя. — Удобная. «Я без соцсетей, потому что хочу, чтобы меня знали настоящего». Звучит как романтический фильм с Пирсом Броснаном в главной роли. А в реальной жизни так говорят мужчины, у которых есть жена и трое детей в соседнем городе.

Вероника замерла. Флакон замер в руке. На мгновение ей показалось, что комната стала меньше — стены сдвинулись, потолок опустился, воздух стал тяжелее.

— Ты думаешь, он женат? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я ничего не думаю, — Катя наклонилась к ноутбуку, пощёлкала мышкой. — Я анализирую. Вот смотри.

Она развернула экран к Веронике. На нём была открыта какая-то база данных — серая, официальная, с множеством граф и столбцов. Вероника ничего не поняла — она вообще плохо разбиралась в таких вещах. Её мир был миром цветов: прозрачным, ясным, где каждое растение можно было потрогать и понять, живое оно или засохло.

— Я нашла его по фотографии через приложение, — пояснила Катя. — Знаешь, такие программы, которые сканируют лицо и ищут совпадения в сети.

— Ты сфотографировала его вчера?

— Тайно, — кивнула Катя. — Пока ты смотрела на него как на восьмое чудо света.

— И что показало приложение?

— Ни одного совпадения, — Катя закрыла ноутбук. — Вообще. Это возможно только в двух случаях: либо его никогда не фотографировали, либо он платит сервисам, чтобы скрывать свои данные. И то и другое — красный флаг.

Вероника встала, подошла к окну. Море было бирюзовым, почти прозрачным у берега и тёмно-синим на горизонте. По набережной гуляли люди — парами, семьями, в одиночку. Кто-то вёл на поводке таксу, кто-то нёс надувной круг. Обычный день в обычном городе. Ничего не предвещало бури.

— А может, он просто обычный человек, который не светится в сети? — сказала она, не оборачиваясь. — Такие бывают, знаешь ли.

— В две тысячи двадцать шестом году? — Катя сняла очки, положила их на стол. — Вероник, я тебя люблю. Ты — самый светлый человек, которого я знаю. Но именно поэтому ты — идеальная жертва для… кого-то, кто умеет говорить красивые слова и пахнуть морем.

— Он пахнет морем, — тихо подтвердила Вероника, касаясь пальцами стекла.

— Вот видишь! — Катя вскочила с кровати и начала ходить по комнате, жестикулируя. — Море не пахнет. Вернее, пахнет, но не на мужчине, который живёт в городе, работает шеф-поваром и не был сегодня в море! Откуда на нём запах моря? А? Откуда? Может, он маскируется? Может, он специально наносит одеколон «Морской бриз», чтобы создавать нужное впечатление?

— У него не было запаха одеколона, — возразила Вероника. — Это был… он сам. Его кожа.

— Кожа не пахнет морем! — почти закричала Катя. — Кожа пахнет потом, мылом и тем, что человек ел на ужин! Море — это ассоциация, которую ты сама придумала!

Вероника повернулась к подруге. В её глазах не было обиды — было понимание.

— Кать, — сказала она мягко. — Ты боишься за меня. Я знаю. Но ты не можешь защитить меня от всего мира.

— Могу, — упрямо сказала Катя. — У меня есть баллончик.

— Баллончик не защитит от разбитого сердца.

Катя остановилась. Посмотрела на Веронику долгим, тяжёлым взглядом.

— От разбитого сердца — нет, — тихо сказала она. — Но от убийцы — может.

Она подошла к окну, встала рядом. Две подруги — одна в шёлковой пижаме с единорогами (Вероника), другая в чёрной футболке с надписью «I see dead people» (Катя). Море плескалось внизу. Чайки орали.

— Расскажи мне о нём, — попросила Катя. — Не о том, какой он замечательный. О том, что он сказал. О том, как себя вёл. О деталях.

Вероника задумалась. Вспомнила вчерашний вечер — не как фильм, а как альбом фотографий, которые она перебирала в памяти одну за другой.

— Он смотрел на море, — начала она. — Долго. Как будто читал его. Как будто море говорило с ним, а он слушал.

— Поэтично, — заметила Катя без иронии. — Дальше.

— Он сказал, что море — это болезнь. Что он не может жить далеко от воды. Пробовал уезжать — возвращался.

— Тоже поэтично, — Катя скрестила руки на груди. — Может, он просто боится самолётов?

— Нет, — покачала головой Вероника. — Это было искренне. Я чувствую, когда человек врёт.

— Ты думаешь, что чувствуешь, — поправила Катя. — Это называется проекция.

— А ты думаешь, что всё знаешь. Это называется паранойя.

Они замолчали. Ссориться не хотелось — ни той, ни другой. Слишком хорошее было утро, слишком яркое солнце, слишком вкусно пахло кофе, который кто-то заваривал на первом этаже.

— У меня есть ещё кое-что, — сказала Катя после паузы.

— Что?

— Вчера, пока ты гуляла с ним, я обошла ресторан, где он работает. Спросила официантов.

Вероника напряглась. Внутри шевельнулось что-то нехорошее — маленькое, колючее, как ёжик, который проснулся не вовремя.

— И что они сказали?

— Что он работает там всего три недели, — Катя говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Пришёл ниоткуда. Рекомендаций не предоставлял, но готовит хорошо. Молчаливый. Держится особняком. С коллегами не сближается.

— Это не преступление, — заметила Вероника.

— Нет, — согласилась Катя. — Но это странно. Шеф-повар, который не дружит с коллективом? Обычно у них большие эго, они любят внимание. А этот — тихий. Слишком тихий.

— И что ещё?

— Ещё — самое интересное, — Катя понизила голос. — До Сочи он жил в Москве. Но никто не знает, кем он там был. И почему уехал.

— Ну и что? — голос Вероники прозвучал слишком оборонительно, слишком громко для этого маленького номера. — Люди переезжают. Меняют работу. У них бывает прошлое, которое они не хотят обсуждать на первом свидании.

— Даже имя? — спросила Катя.

— Что?

— Он сказал тебе фамилию?

Вероника открыла рот. Закрыла.

Не сказал.

— Он не сказал, — прошептала она, чувствуя, как внутри разрастается тот самый холодок — липкий, неприятный, похожий на утренний туман, который поднимается над морем.

— Вот, — Катя села рядом, взяла подругу за руку. — Я не говорю, что он маньяк. Я говорю: будь осторожна. Флиртуй, целуйся, нюхай его море, но не теряй голову. Хорошо?

Вероника кивнула. Но в душе у неё поселился холодок — крошечный, как муравей, который ползёт по руке и которого сначала не замечаешь. А потом он кусает — и ты вздрагиваешь, потому что больно.

Она вспомнила его глаза вчера. Как они смотрели на неё — нежно, внимательно, как будто она была единственным человеком на этом пирсе. Его голос — низкий, чуть хрипловатый, когда он сказал: «Я хочу тебя поцеловать». Его поцелуй — солёный, тёплый, обещающий.

И вдруг поняла: она вообще ничего о нём не знает.

Она знала, как он улыбается — сначала уголками губ, потом всей улыбкой, открытой и мальчишеской. Как смотрит на море — долго, задумчиво, как будто вспоминает что-то очень важное. Как пахнет — солью, ветром, свободой. Как целуется — глубоко, медленно, не торопясь.

Но не знала, где он живёт. Есть ли у него семья. Кем были его родители. Почему он уехал из Москвы. Почему у него нет соцсетей. И главное — почему он так пристально посмотрел на неё вчера, когда она сказала, что хочет ребёнка.

В том взгляде было что-то странное.

Не страх. Не радость. Не удивление.

Что-то другое. То, чего она не смогла прочитать — потому что не умела читать такие сложные, взрослые, тяжёлые взгляды. Она привыкла к лёгким мужчинам — тем, кто улыбается, флиртует, говорит комплименты и исчезает на следующий день. А этот — не исчез. Он остался. И его взгляд остался — в её памяти, когда она закрывает глаза.

Она решила не говорить об этом Кате. Катя и так уже на взводе. Ещё немного — и она вызовет полицию прямо сейчас, на всякий случай.

Вместо этого Вероника встала, подошла к зеркалу и поправила волосы. Вчерашний вечер не отражался на её лице — никаких синяков под глазами, никакой бледности. Только лёгкий румянец — то ли от загара, то ли от счастья.

— Сегодня у нас встреча в три, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Он пригласил меня на обед в свой ресторан. Я пойду.

— Я пойду с тобой, — немедленно сказала Катя.

— Нет.

— Тогда я буду сидеть за соседним столиком, — Катя уже перешла в режим планирования. — В парике и усах.

— Катя…

— В платье, — добавила она. — Чтобы он меня не узнал.

Вероника рассмеялась — несмотря на холодок внутри. Катя была невыносима. И именно поэтому Вероника её любила. Потому что в этом мире, полном фальшивых улыбок и лёгких обещаний, Катя была настоящей. Колючей, неудобной, подозрительной — но настоящей.

— Хорошо, — сдалась Вероника. — Сиди за соседним столиком. Но без парика.

— А усы можно?

— Без усов.

— Ты убиваешь мою профессиональную гордость, — вздохнула Катя.

— Твоя профессиональная гордость не пострадает от отсутствия усов, поверь мне.

Они позавтракали на балкончике — маленьком, тесном, с видом на чужой балкон, где сушилось бельё. Йогурт, свежие фрукты, кофе. Катя пила свой чёрный чай, горький, без сахара — таким же чёрным и горьким был её характер по утрам. Вероника — с молоком и двумя ложками сахара. Как её жизнь — сладкая, с лёгкой кислинкой.

Море сияло бирюзой, чайки орали, где-то на пляже играла музыка — летняя, беззаботная. Вероника смотрела на горизонт и думала о нём.

Дима.

Имя, которое она повторяла про себя, как мантру. Дима. Дмитрий. Димочка — нет, слишком рано. Просто Дима.

Он приснился ей этой ночью. Не приснился — явился. Без приглашения, без стука. Стоял на том же пирсе, протягивал руку и улыбался. А когда она подошла, он вдруг исчез — растворился в тумане, как будто его и не было. Она проснулась с чувством, что потеряла что-то важное. Что-то, чего не успела удержать.

— Эй, — Катя помахала рукой перед её лицом. — Ты где?

— Здесь, — ответила Вероника, возвращаясь.

— Ты там, — Катя кивнула в сторону моря. — Ты всё время там. Это плохо, Вероник. Ты влюбилась в человека, которого знаешь несколько часов. Это не романтика. Это…

— Это любовь с первого взгляда, — закончила Вероника.

— Не бывает любви с первого взгляда, — отрезала Катя. — Бывает гормональный всплеск и дефицит серотонина.

— А как же истории? Как же фильмы? Как же твои любимые детективы, где герои влюбляются с первого взгляда между допросами?

— В детективах с первого взгляда влюбляются только второстепенные персонажи, — мрачно заметила Катя. — Их обычно убивают на двадцатой странице.

Вероника рассмеялась. Не громко — тихо, чтобы не разбудить соседей.

— Знаешь, — сказала она, — я хочу верить. Хочу верить, что он — тот самый. Что я не ошиблась. Что моё сердце, которое столько раз ошибалась, наконец-то выбрало правильно.

— А если ошиблась?

— Тогда я соберу себя по кусочкам, как в прошлый раз. И буду жить дальше.

Катя посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах было что-то новое — не жалость, не тревога. Что-то похожее на восхищение.

— Ты смелая, — сказала она. — Глупая, но смелая.

— Спасибо, — улыбнулась Вероника. — Я воспринимаю это как комплимент.

— Как угодно, — Катя допила чай. — Ладно, собирайся. Сегодня у тебя свидание. А у меня — задание.

— Какое задание?

— Выяснить, кто такой этот Дима, — Катя надела очки и открыла ноутбук. — Я не успокоюсь, пока не узнаю всё.

— Даже если там нечего узнавать?

— Значит, узнаю, что там нечего узнавать, — Катя пожала плечами. — Тоже результат.

Она погрузилась в экран, и Вероника оставила её — пошла в душ, оставив подругу наедине с её базами данных, её подозрениями и её любовью к правде.

Тёплая вода лилась на плечи, смывая остатки сна. Вероника закрыла глаза и представила, как скоро снова увидит его. Как он улыбнётся. Как возьмёт за руку. Как скажет что-нибудь такое, от чего сердце забьётся быстрее.

Она нанесла кондиционер на волосы — с ароматом кокоса и ванили. Потом гель для душа — с нотой морского бриза. Потом, когда вышла и закуталась в махровый халат, — крем для тела, нежный, сливочный, с тем же клубничным аккордом, что и духи.

Она любила эти ритуалы. Любила ощущение, когда кожа становится гладкой, когда пахнет вкусно, когда чувствуешь себя красивой — не для кого-то, для себя.

Катя не подняла головы от ноутбука, когда Вероника вышла из душа.

— В шкафу висит твоё льняное платье, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Цвет морской волны. Надень его.

— Ты теперь ещё и стилист?

— Я видела, как он смотрел на тебя вчера. Ему нравится этот цвет.

Вероника улыбнулась. Даже в своём детективном угаре Катя оставалась Катей — заботливой, внимательной, любящей.

Она надела платье — длинное, струящееся, из тонкого льна. Цвет и правда был красивый — тот самый оттенок морской волны, который встречается только на закате, когда солнце уже село, но море ещё помнит его свет. Босоножки на плоской подошве — чтобы удобно было гулять. Минимум украшений — только маленькие серёжки-гвоздики в виде клубничек (подарок Кати на прошлый день рождения). Волосы распустила — ветер Сочи любит играть с волосами, и Вероника любила это чувство, когда пряди касаются лица.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя. За последние дни она стала другой — счастливее, что ли? Или просто позволила себе быть счастливой.

— Красивая, — сказала Катя, всё ещё не глядя.

— Спасибо.

— Я не тебе, — отмахнулась Катя. — Я себе говорю, что у меня красивая подруга. Это повышает самооценку по ассоциации.

Вероника засмеялась, подошла к Кате и поцеловала её в макушку.

— Ты тоже красивая, — сказала она.

— Ложь во спасение, — буркнула Катя, но покраснела.

В половине третьего они вышли из дома.

Солнце пекло нещадно — даже в тени деревьев воздух дрожал, как над костром, и казалось, что всё вокруг плавится: асфальт, пальмы, лица прохожих. Вероника нанесла «Облако любви» на запястья, на шею, за уши — и вдохнула. Пион, зелень, клубника, чуть влажная земля. Аромат, который говорил: «Я здесь. Я настоящая. Я не боюсь».

Она повторила про себя, как заклинание: «Только не теряй голову».

Но она уже потеряла. Вчера. Там, на пирсе. Когда он взял её за руку и сказал: «Я хочу тебя поцеловать». И она ответила: «Я тоже». С тех пор её голова была не с ней. Она была там — в его глазах, в его голосе, в его пальцах, переплетённых с её.

Ресторан назывался «Аквамарин». Стеклянные стены, вид на море — во всю стену, панорамный, захватывающий дух. Белые скатерти, хрустальные бокалы, живые цветы на каждом столике. Вероника вошла первой — Катя отстала на три минуты, чтобы занять соседний столик, откуда открывался хороший обзор, но было не слишком заметно.

Дима ждал у входа. В белой рубашке, с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. В чёрных брюках, идеально отглаженных. Волосы чуть влажные — то ли после душа, то ли от морского бриза. Увидел её — и улыбнулся.

Не той дежурной улыбкой, которой улыбаются знакомым. А той — настоящей, от которой у Вероники подкашивались колени. В этой улыбке что-то то самое, чего она не умела называть, но чувствовала каждой клеточкой.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она.

Он наклонился и поцеловал её в щёку. Губы — тёплые, чуть сухие. Коснулись на секунду — но Вероника почувствовала этот поцелуй всем телом. От макушки до пяток пробежала электрическая волна, и она поняла, что краснеет.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, отстраняясь.

— Ты тоже, — ответила она, чувствуя, как глупо это звучит.

Он провёл её к столику у окна. Отодвинул стул — галантно, как в старых фильмах. Сам сел напротив. Катя уже сидела в углу, делая вид, что читает меню. Но Вероника видела, как она исподтишка щёлкает Диму на телефон — раз, два, три, четыре. Ракурсы, освещение, выражение лица. Катя была профессионалом.

— Твоя подруга тоже здесь? — спросил Дима, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Вероника.

— Потому что вчера она смотрела на меня так, будто я уже в розыске, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было осуждения. — А сегодня — будто я в розыске и вооружён. Она не умеет скрывать эмоции. Это хорошо.

— Хорошо?

— Да, — кивнул Дима. — Значит, она настоящая. Таких людей мало.

Вероника смотрела на него и думала: как он это делает? Как он видит то, что другие не замечают? Как он читает людей, как открытые книги?

— Она просто заботливая, — сказала она.

— Это хорошо, — повторил Дима. — Значит, ей не всё равно. Значит, если ты пропадёшь, она поднимет тревогу.

— Ты говоришь так, будто я могу пропасть.

— Никто не застрахован, — он пожал плечами. — Тем более в незнакомом городе.

Они заказали еду. Дима — салат и лимонад. Вероника — пасту с морепродуктами и бокал белого вина.

— Ты не пьёшь? — спросила она, кивнув на его лимонад.

— Пью. Но не сейчас. Мне нужно работать вечером, — он улыбнулся. — А лимонад у нас здесь отличный. С имбирём и мятой. Попробуй.

Вероника попробовала. Действительно отличный.

Разговор шёл легко, как будто они знали друг друга годами. О море, о книгах, о смешных случаях из жизни. Дима рассказывал, как однажды случайно поджёг кухню в ресторане, пытаясь приготовить десерт «Анна Павлова». Пламя было такое, что приехали пожарные, а он стоял с огнетушителем и улыбался.

— Ты улыбался, когда горела кухня? — не поверила Вероника.

— А что мне было делать? Плакать? — он развёл руками. — Огонь уже потушили, ущерб оценили, всё равно ничего не изменить. Проще улыбнуться и начать сначала.

Вероника рассказывала, как клиентка попросила букет «чтобы пахло расставанием, но не слишком горько».

— И что ты сделала? — спросил Дима.

— Добавила сухоцветы и одну живую розу, — ответила Вероника. — Чтобы было понятно: боль пройдёт, а память останется.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё замирало сердце.

— Ты мудрая, — сказал он.

— Я просто работаю с цветами, — смутилась она. — Они многое умеют говорить.

— А ты умеешь их слушать, — он помолчал. — Это редкий дар. Слышать то, что не говорит никто.

Вероника опустила глаза. Ей стало одновременно тепло и неловко — как будто он заглянул туда, куда не положено, и увидел что-то очень личное.

Она смотрела в его глаза — серо-голубые, с тёмным ободком, глубокие, как море, — и чувствовала, как тает. Тает, как мороженое на солнце. Быстро и необратимо. И ей не хотелось останавливаться.

— Дима, — сказала она. — Можно тебя спросить?

— Конечно.

— Почему ты без соцсетей? На самом деле.

Он помолчал. Провёл пальцем по краю бокала — медленно, задумчиво.

— У меня был неприятный опыт, — сказал он, наконец. — Люди, которые хотели мне навредить. Я решил, что проще исчезнуть из сети, чем постоянно оглядываться.

— Кто хотел тебе навредить?

Он посмотрел на неё. Долго. Взвешивая — сказать или нет.

— Это долгая история, — сказал он. — Может быть, в другой раз.

— Когда?

— Скоро, — он улыбнулся. — Обещаю.

Они доели, допили кофе. Катя за соседним столиком уже заказывала третий десерт — чтобы не выглядеть подозрительной. На её лице было написано такое страдание, что Вероника едва сдерживала смех.

— Пойдём гулять? — предложил Дима.

— Пойдём.

Он снова взял её за руку. Теперь это было естественно — переплетённые пальцы, тепло ладоней, лёгкое поскрипывание гальки под ногами. Они вышли из ресторана и пошли по набережной.

Ветер дул с моря — сильный, солёный, трепал волосы. Вероника закрыла глаза и позволила себе просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

Она не думала о завтра. Не думала о Кате, которая шла за ними на расстоянии, делая вид, что рассматривает ракушки. Не думала о тайнах, о прошлом, которое Дима обещал рассказать «в другой раз».

Она думала о том, как хорошо, когда есть, кому держать за руку.

— Вероника, — сказал Дима.

Она открыла глаза.

Он остановился, повернулся к ней. Взял обе её руки в свои — нежно, осторожно. Большими пальцами погладил тыльную сторону ладоней.

— Вчера ты сказала, что хочешь ребёнка, — голос его был тихим, серьёзным, без тени улыбки. — Это правда?

— Правда, — ответила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я тоже хочу, — сказал он.

И в этот момент что-то изменилось.

Не в воздухе — в нём. В его взгляде появилась глубина, которую Вероника не заметила вчера. Не тоска. Не страх. Какая-то древняя, тяжёлая ответственность. Как будто он не просто говорил о желании — он говорил о том, что уже потерял.

Вероника хотела спросить, что это значит. Хотела спросить, откуда в его глазах эта тень. Хотела спросить, почему он так смотрит на неё — как на что-то драгоценное и одновременно запретное. Но не успела, потому что её телефон завибрировал.

Сообщение от Кати:

«Уходи. Срочно. Я нашла его. Он не тот, за кого себя выдаёт».

Вероника посмотрела на экран. Потом — на Диму.

Он улыбался. Но его глаза уже не улыбались. Они смотрели на неё с тревогой.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — соврала Вероника, убирая телефон в сумку. — Всё хорошо.

Но она уже знала, что это не так. Потому что, когда Катя говорит «уходи», уходить нужно немедленно. Вопрос только — куда? И от кого? От него? Или от правды, которая только начинала открываться?

Вероника сжала его руку сильнее, но внутри у неё поселился тот самый холодок — ледяной, липкий, как утренний туман над морем. Она боялась спросить. Но ещё больше она боялась узнать ответ.