Глава четвёртая. Два свидания и одна правда

Вероника смотрела на экран телефона и не верила своим глазам.

Сообщение от Кати было коротким — всего одна строка, но в ней уместилось столько напряжения, что казалось, экран сейчас треснет:

«Уходи. Срочно. Я нашла его. Он не тот, за кого себя выдаёт».

Она перечитала три раза. Четыре. Пять. Надеялась, что где-то между строчками спрятана шутка, розыгрыш, неудачный эксперимент Катиного чувства юмора (которого, как известно, у подруги практически не было). Но нет — сообщение было написано капслоком, без смайликов, без намёка на иронию. Катя была серьёзна — настолько, насколько она вообще могла быть серьёзной.

Вероника подняла взгляд на Диму.

Он стоял в двух шагах, всё ещё держа её руки в своих. Большие пальцы продолжали гладить тыльную сторону ладоней — машинально, как будто он не мог остановиться. Его улыбка была мягкой, тёплой, но в ней — Вероника вдруг заметила — появилось что-то новое. Может, напряжение в уголках губ? Может, лёгкая тень, пробежавшая по лбу, когда она опустила глаза в телефон?

— Что-то случилось? — спросил он.

— Да нет, — соврала Вероника, убирая телефон в сумку. Постаралась, чтобы голос звучал ровно, небрежно, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Катя… переживает, что я не ем.

— Ты только что съела пасту с морепродуктами, — напомнил он, и в его голосе послышалась лёгкая ирония.

— Она переживает за меня всегда. Это её работа.

Дима рассмеялся — коротко, но искренне. Но Вероника заметила: смех вышел каким-то не таким, как вчера на пирсе. Будто он тоже что-то почувствовал, будто его тонкая, натренированная годами интуиция (а у рестораторов, она знала, интуиция на людей была отменная) подсказала ему: что-то не так.

— Твоя подруга, кажется, относится к жизни серьёзнее, чем большинство людей, — заметил он.

— Она относится к жизни как к детективному роману, — улыбнулась Вероника. — И она пока не поняла, кто в нём главный злодей.

— А кто, по-твоему?

— Может, никто. Может, в этой книге нет злодеев. Только люди, которые боятся.

Дима посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё каждый раз замирало сердце. В его глазах было что-то новое — не только нежность, но и грусть. Какая-то древняя, выношенная годами усталость.

— Ты мудрая, — повторил он. — Для своих лет.

— Я просто много ошибалась, — ответила Вероника. — Ошибки делают мудрым. Или циничным. Катя выбрала цинизм. Я — веру в лучшее.

— А что выбрал я? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на боль.

— Ещё не знаю, — честно ответила Вероника. — Но надеюсь узнать.

Они пошли дальше по набережной. Руки уже не держали — шли рядом, плечо к плечу, иногда касаясь локтями. Это случайное, почти невесомое касание электрическим током пробегало по коже Вероники, и каждый раз она ловила себя на мысли: «Как так может быть? Я знаю его меньше суток, а мне кажется, что я знала его всегда».

Сочи в этот час был особенно хорош. Солнце уже не пекло, как в полдень, а мягко золотило всё вокруг — море, горы, лица прохожих. Ветер стих, и воздух стал прозрачным, как стекло. Где-то вдалеке, за мысом, виднелись белые точки парусов. На набережной играл уличный музыкант — молодой парень с гитарой, пел что-то душещипательное про любовь и расставание.

Вероника чувствовала, как Катино сообщение жжёт карман, как уголь. Хотелось вытащить телефон, прочитать ещё раз, позвонить, закричать: «Что ты нашла?! Что значит „он не тот, за кого себя выдаёт“?!»

Но она не могла. Не при нём.

— Ты задумалась, — сказал Дима.

— Просто… солнце печёт, — она улыбнулась, надеясь, что улыбка выглядит естественно. — Давай сядем где-нибудь в тени?

Они нашли скамейку под раскидистым платаном — старым, разлапистым, с корнями, которые вылезали из земли, как морщинистые руки. Листья шелестели, отбрасывая кружевные тени. Море отсюда почти не было видно — только полоска бирюзы между домами, только лёгкий блеск на горизонте.

Вероника села, положила сумку на колени, пальцы сами потянулись к телефону. Она поймала себя на этом движении и сжала руку в кулак. Не сейчас. Не при нём.

— Ты не хочешь спросить меня о чём-то, — сказал Дима.

Это был не вопрос. Утверждение.

Она посмотрела на него. В упор. В его глазах — не боль, не обида. Понимание. И ещё что-то — смирение? Ожидание? Как будто он знал, что этот разговор рано или поздно случится, и просто ждал её вопроса.

— Почему ты так решил? — спросила она, хотя ответ уже знала.

— Потому что ты трогаешь сумку каждые три секунды, — он кивнул на её руки. — И потому что я вижу, как ты борешься с желанием посмотреть в экран. Ты не смотрела в телефон ни разу за весь обед, а теперь не можешь от него оторваться. Что-то изменилось.

Вероника выдохнула. Медленно, стараясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле.

— Моя подруга… она нашла что-то про тебя, — призналась она. — Катя. Она… она не могла спать и…

— И провела расследование, — закончил Дима с лёгкой улыбкой. — Я понимаю. Такие девушки, как она, — они всегда всё проверяют. Потому что боятся.

— Ты не злишься?

— Нет, — он покачал головой. — Это нормально — хотеть знать правду. Я сам бы на её месте сделал то же самое. И даже больше.

Он помолчал. Провёл рукой по волосам — жест, который Вероника уже начинала узнавать. Значило: собирается с мыслями, решает, стоит ли говорить правду. Или как её преподнести.

— Я скажу тебе всё, — наконец сказал он. — Всё, что ты захочешь узнать. Но не здесь. Здесь слишком много людей, слишком много шума, слишком много посторонних глаз. Приходи завтра ко мне. Я приготовлю ужин. И расскажу.

— Почему не сейчас? — спросила Вероника. — Зачем ждать завтра?

Он посмотрел на неё — долгим, серьёзным взглядом. Солнце пробивалось сквозь листья платана и рисовало на его лице золотые кружева.

— Потому что сейчас ты не готова, — сказал он. — Ты вся в своей подруге, в её сообщении, в подозрениях. Ты слушаешь не меня — ты слушаешь её голос в своей голове. А завтра… завтра у тебя будет время подумать. И принять решение. Прийти или не прийти.

— А если я не приду? — тихо спросила Вероника.

— Тогда я пойму, — он пожал плечами. — И не стану тебя искать. Потому что ты имеешь право выбирать. Всегда.

Вероника хотела возразить. Сказать, что она уже выбрала. Что она придёт. Что Катин голос в её голове — это просто шум, который она научится отключать. Но не сказала. Потому что он был прав — она ещё не готова. Ей нужно было время. Нужно было увидеть Катю. Нужно было понять, что именно та нашла.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра.

— В семь, — уточнил он.

— В семь.

Он встал. На секунду замер, глядя на неё сверху вниз. В его глазах было что-то тёплое и одновременно печальное — как у человека, который привык к потерям и не верит, что эта встреча будет другой.

— До завтра, Вероника, — сказал он.

— До завтра, Дима.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Легко, почти невесомо — как будто боялся сделать больно. Потом развернулся и ушёл — быстрой, ровной походкой, не оборачиваясь. Белая рубашка мелькнула между прохожими и растворилась в толпе.

Вероника осталась на скамейке одна. Ветер шевелил её волосы, платан шелестел листьями, чайки о чём-то спорили на пляже. Мир вокруг был прекрасен и безмятежен — только у неё внутри бушевал ураган.

Телефон завибрировал снова.

Катя: «Ты где? Ты жива? ОТВЕЧАЙ».

Она набрала номер.

— Я в порядке, — сказала вместо приветствия.

— Ты с ним? — голос Кати был напряжённым, как струна. Вероника слышала, как подруга ходит по комнате — быстрые, нервные шаги.

— Уже нет, — ответила Вероника.

— Слава богу, — выдохнула Катя. — Срочно приходи в номер. Я всё покажу. Ты должна это увидеть.

— Что — «это»?

— Не по телефону, — отрезала Катя. — Приходи.

И отключилась.

Номер встретил Веронику запахом кофе и паники.

Катя расхаживала по комнате, как тигр в клетке — три шага в одну сторону, три в другую, резкий разворот, снова. На кровати лежал ноутбук, открытый на нескольких вкладках. Экран был заставлен окнами — документами, фотографиями, статьями, какими-то серыми таблицами. Повсюду — распечатки, которые Катя успела сделать, пока Вероника шла от набережной: листы с печатями, подписями, датами.

— Садись, — сказала Катя, указывая на стул у зеркала.

Вероника села, как провинившаяся школьница — прямая, руки на коленях, взгляд устремлён на подругу. Катя встала напротив, скрестила руки на груди. В её глазах горел тот самый огонь, который она зажигала в суде, когда чувствовала, что правда на её стороне.

— Я нашла его, — начала Катя. — Не сразу. Он очень хорошо спрятан. Но у меня есть знакомый в одной базе…

— В какой базе? — перебила Вероника.

— Неважно, — отмахнулась Катя. — Важно — кто он такой на самом деле.

Катя щёлкнула мышкой. На экране появилась фотография — мужчина лет тридцати пяти, с тёмными волосами и серыми глазами. Дима. Но другой — не тот, которого Вероника знала. На десять лет старше. В дорогом костюме. С бейджиком на лацкане. Сдержанная улыбка, взгляд — спокойный, уверенный, как у человека, который привык управлять.

— Дмитрий Владимирович Корсаков, — прочитала Катя. — Тридцать семь лет. Владелец сети ресторанов «Моремания» — семь заведений в Москве, Санкт-Петербурге и Сочи.

Вероника смотрела на экран. На этого другого Диму — старшего, серьёзного, в костюме. Владелец сети ресторанов. Не шеф-повар. Бизнесмен.

— Какой ресторан? — спросила она, и голос её прозвучал чужим. — Он сказал, он шеф-повар.

— Он и есть шеф-повар, — кивнула Катя. — И владелец. В одном лице. Это не запрещено. Но он не сказал тебе, что владеет семью ресторанами. Не сказал, что он — не просто повар, а человек, который управляет империей.

— Может, он не хотел хвастаться? — предположила Вероника.

— Хвастаться — нет, — согласилась Катя. — Но врать — врал. Сказал «шеф-повар» — умолчал про «владелец». Это недоговорка. А недоговорка — это ложь.

Катя сделала паузу. Потом добавила — тихо, почти шёпотом:

— И он вдовец.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Вероника почувствовала, как пол уходит из-под ног. Вдовец. Не разведён, не холост — вдовец.

— Что? — прошептала она.

— Его жена умерла три года назад, — Катя говорила медленно, как будто боялась, что Вероника не выдержит и сломается. — Рак. Быстро. Ей было тридцать два. Осталась дочь. Ей сейчас шесть лет.

Катя щёлкнула мышкой, и на экране появилась новая фотография. Семейная — Дима с красивой женщиной, светловолосой, улыбчивой, с глазами цвета летнего неба. Между ними — маленькая девочка в розовом платье, с огромными бантами. Девочка смеялась, показывая пальцем на что-то за кадром.

Вероника смотрела на это фото и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не ревность — нет. Только не ревность. Что-то другое. Понимание того, что у него была жизнь до неё. Большая, полная, настоящая. Жена. Дочь. Счастье. И всё это рухнуло в один день.

— Он скрывал, — сказала Катя. — Понимаешь? Три года он не появлялся в соцсетях, не давал интервью, не ходил на светские мероприятия. Удалил всё, что можно. Потому что журналисты… ну, ты понимаешь. Владелец сети ресторанов, молодой вдовец — это же золотая жила для жёлтой прессы.

— Зачем ему скрываться в Сочи?

— Он купил этот ресторан месяц назад, — Катя ткнула пальцем в экран. — «Аквамарин», где вы сегодня обедали, — его. И он, — она снова ткнула, на этот раз в фотографию, — не шеф-повар, который стоит у плиты. Он прилетел сюда, чтобы… я не знаю. Переждать? Пережить? Сбежать от прошлого?

Вероника молчала. Смотрела на фотографию жены — красивой, живой, настоящей. И думала: «Что я чувствую? Боль? Обиду? Ревность к той, кого больше нет?»

— Вероник, — Катя села напротив, взяла её за руки. — У него есть дочь. У него было прошлое. Он не сказал тебе ни слова.

— Но мы знакомы два дня, — тихо ответила Вероника, чувствуя, как внутри поднимается волна — то ли защиты, то ли отчаяния. — Он не обязан был рассказывать.

— Он обязан был сказать, что вдовец! — почти выкрикнула Катя. — Что у него ребёнок! Это важная информация, если ты планируешь…

— Ничего я не планирую, — перебила Вероника.

— Планируешь, — Катя покачала головой. — Я вижу твои глаза. Ты уже купилась. Уже думаешь о будущем. Уже представляешь, как вы вместе идёте по набережной, держась за руки. А он — он скрыл от тебя главное.

— А что, если он хотел рассказать? — возразила Вероника. — Что, если он ждал подходящего момента? Что, если он боялся, что я уйду, как только узнаю?

— И правильно боялся, — отрезала Катя. — Потому что ты сейчас должна уйти. Это красный флаг, Вероника. Самый красный из всех возможных. Вдовец с маленьким ребёнком, который скрывает своё прошлое на первом свидании — это не романтический герой. Это человек, который не готов к новым отношениям. Который будет сравнивать тебя с ней. Который…

— Хватит! — Вероника встала. Так резко, что стул отъехал назад и ударился о кровать. — Хватит, Катя. Я поняла.

Она подошла к окну. Море было всё таким же — бирюзовым, безмятежным, равнодушным к человеческим страстям. Оно не знало, что у её мира только что появилась трещина. Оно не знало, что внутри Вероники сейчас рушится что-то важное — то, что она строила последние два дня, кирпичик за кирпичиком.

— Он пригласил меня завтра на ужин, — сказала она, глядя на горизонт. — Обещал рассказать всё.

— Ты не пойдёшь, — немедленно заявила Катя.

— Пойду, — твёрдо сказала Вероника.

— Вероника!

— Я пойду, Кать, — она повернулась к подруге. В её глазах не было страха — была решимость. Такая же твёрдая, как галька на пляже. — Я пойду, чтобы выслушать. Чтобы понять. А потом решу.

— Ты не представляешь, — прошептала Катя, — как на это похож сценарий фильма, где девушка исчезает после второго свидания.

— Повезло, что мы не в фильме, — усмехнулась Вероника.

— Мы всегда в фильме, — сказала Катя. — Просто не знаем жанра. Может, это комедия. Может, триллер. Может, драма. А может, всё вместе.

Вероника подошла к подруге, обняла её. Катя сначала напряглась — привычно, рефлекторно, — потом расслабилась, уткнулась носом в плечо.

— Ты не обязана меня защищать, — сказала Вероника. — Я взрослая девочка.

— А я взрослая девочка, которая видела слишком много плохих фильмов, — отозвалась Катя. — И знает, чем это кончается.

— Чем?

— Никто не знает. Поэтому и страшно.

Утром следующего дня Вероника проснулась раньше будильника.

Солнце только вставало — розовое, нежное, как лепесток пиона. Оно ещё не поднялось над горизонтом, но уже окрасило море в акварельные тона — лиловый, персиковый, золотой. Чайки ещё спали. Город ещё не проснулся. Только где-то вдалеке, наверное, в порту, прогудел теплоход — низко, протяжно, как напоминание о том, что жизнь продолжается.

Вероника долго стояла у окна, глядя на горизонт. Думала. О Диме. О его жене, которой больше нет. О девочке, которая носит, наверное, смешные банты и теряет молочные зубки. О том, как он, наверное, плакал, когда получил диагноз. О том, как он, наверное, держал её за руку в последние минуты. О том, как он, наверное, обещал ей, что справится. Что вырастит дочь. Что будет жить дальше.

«А я? — подумала Вероника. — Где в этой истории я?»

Она не знала. Не могла знать. Но чувствовала: если она сейчас уйдёт, не выслушав, не попытавшись понять — она будет жалеть об этом всю жизнь.

Потом она сделала то, что умела лучше всего — переключилась.

До вечера оставалось много времени. И она решила: сегодня будет не одно, а два свидания. Одно — с прошлым, которое так и не смогла забыть. Второе — с будущим, которое пугало и манило одновременно.

Первое случилось в полдень.

Вероника шла по набережной, думая о том, что неплохо бы выпить холодного лимонада с мятой и базиликом — вчерашний, в кафе у пирса, был на удивление хорош. Солнце пекло немилосердно, даже сквозь соломенную шляпу чувствовался его жар. Море сегодня было особенно красивым — ярко-синим, с белыми барашками волн. Где-то на горизонте виднелся кораблик — маленький, белый, почти игрушечный.

И вдруг — навстречу ей вышел Артём.

Инструктор по виндсёрфингу — загорелый до черноты, с браслетом из ракушек на запястье и неизменной улыбкой, которая, казалось, никогда не покидала его лица. На нём были ярко-зелёные шорты и белая футболка с надписью «Surf or die». Волосы выгорели на солнце почти добела.

— Вероника? — он прищурился, будто не веря своим глазам. — Ты ещё здесь?

— А ты думал, я уплыла? — улыбнулась она.

— Думал, что такие девушки, как ты, задерживаются в Сочи не больше пары дней, — он подошёл ближе, оказался выше, чем она запомнила. — А потом их увозят принцы на белых самолётах.

— Принцы, — хмыкнула она. — Все принцы почему-то либо женаты, либо… — она запнулась, не зная, можно ли говорить «вдовцы».

— Либо что? — заинтересовался Артём.

— Либо слишком хорошо прячутся, — закончила она.

Артём внимательно посмотрел на неё. Солнце светило ему в спину, отбрасывая длинную тень на асфальт.

— У тебя случилось что-то? — спросил он вдруг серьёзно. Без обычной улыбки, без кокетства.

— С чего ты взял?

— У тебя глаза грустные, хотя ты улыбаешься, — он покачал головой. — Это редкий талант — улыбаться грустными глазами. Моя бывшая так умела. Поэтому она и бывшая.

Он был лёгким. Слишком лёгким. Как газировка — пенится, шипит, щиплет язык, но оставляет после себя только сладкое послевкусие и никакой глубины. И нет в нём той тяжести, той тайны, которая была в Диме. Но, может, лёгкость — это то, что ей сейчас нужно? Может, не надо лезть в чужие души, вскрывать чужие раны? Может, лучше просто пить лимонад, смеяться над шутками и не думать о завтрашнем дне?

— Хочешь лимонада? — спросил Артём. — Я знаю место. Там делают такой имбирный, что мозг вышибает.

— Хочу, — сказала Вероника и пошла за ним.

Они сидели в маленьком баре прямо на песке. Деревянные столики, плетёные стулья, зонты от солнца. Ноги в босоножках утопали в тёплой гальке — приятно, почти медитативно. Артём заказал два имбирных лимонада с мятой и лаймом.

— Почему ты не на занятиях? — спросила Вероника, отпивая холодный напиток.

— Выходной, — пожал плечами Артём. — Раз в неделю я беру паузу. Иначе можно возненавидеть море. А я не хочу его ненавидеть.

— Ты любишь море?

— О, да, — усмехнулся он. — Оно — моя работа, моя страсть, мой дом. Я вырос на этом берегу. Я знаю каждый камень, каждую волну, каждую чайку в лицо.

— Чайки все на одно лицо, — заметила Вероника.

— Это ты так думаешь, потому что не присматривалась, — он улыбнулся. — У них разные характеры. Есть наглые, есть пугливые, есть глупые, а есть мудрые. Как у людей.

Артём рассказывал о том, как учил кататься на доске одну девушку, а она упала в воду и закричала: «Я тону!» — хотя глубина была по колено. Как потом выяснилось, она вообще не умела плавать, но очень хотела понравиться инструктору.

— Это любовь была? — спросила Вероника.

— Нет, — улыбнулся он. — Любовь — когда тонут не в воде, а в глазах.

Он сказал это так легко, будто цитировал открытку из сувенирной лавки. Вероника невольно сравнила с Димой. Дима бы не сказал так. Дима бы промолчал, взял за руку, и этого было бы больше, чем любых слов. Потому что Дима — это тишина, в которой слышно всё. А Артём — это шум, в котором ничего не разобрать.

— Слушай, — сказал Артём, отставляя бокал. — У меня сегодня вечером свободное окно. Может, сходим куда-нибудь? Танцы? Кино? Пляж под луной?

Вероника посмотрела на него. Красивый. Открытый. Никакой тайны — всё на ладони. Никаких вдовцов, никаких дочерей, никаких семи ресторанов. Просто парень, который любит море и не боится улыбаться.

Она могла бы. Могла бы сказать «да», пойти с ним, забыть про Диму, про вдовство, про сообщение Кати, про ребёнка, который живёт в другом городе и ждёт папу. Могла бы раствориться в этом лёгком, ни к чему не обязывающем флирте.

Но вместо этого она сказала:

— Сегодня не могу. Извини.

— Завтра? — не сдавался он.

— И завтра, наверное, нет.

Он понял. Кивнул. Улыбнулся — чуть грустнее, чем обычно.

— Значит, тот самый? — спросил он.

— Возможно, — ответила Вероника.

— Тогда держись, — он взял её руку и легонько сжал — по-дружески, без намёка. — Такие мужчины, как тот самый, обычно самые сложные. Но если он выбрал тебя — значит, ты стоишь его сложностей.

Он ушёл первым — махнул рукой, надел солнечные очки и растворился среди пляжных зонтиков, ярких, как конфетные фантики. Вероника осталась сидеть на гальке, смотреть на море и думать.

Она выбрала.

Ещё до того, как Артём предложил танцы. Ещё до того, как Катя нашла документы. Ещё в тот вечер на пирсе, когда Дима взял её за руку и сказал: «Я хочу тебя поцеловать».

Она выбрала его.

Даже не зная правды. Даже не зная, что у него была жена. Даже не зная, что есть маленькая девочка, которая ждёт папу.

Она выбрала его просто так. Потому что сердце — оно не спрашивает документы. Оно просто бьётся быстрее, когда видит его. И всё.

Вечером она собиралась долго.

Душ — тёплый, с пеной, с гелем, пахнущим ванилью и кокосом. Волосы — высушила феном, уложила крупными волнами. Платье — не то, вчерашнее, а другое. Белое. Длинное. Лёгкое, как облако. Оно струилось при каждом движении, переливалось на свету, делало её похожей на героиню старого фильма.

Катя сидела на кровати, скрестив ноги, и сверлила её взглядом.

— Ты уверена? — в сотый раз спросила она.

— Уверена.

— Возьми с собой баллончик.

— Не возьму.

— Тогда хотя бы поделись геолокацией, — потребовала Катя.

— Уже поделилась, — вздохнула Вероника, поправляя сережки.

— И звони мне каждый час, — добавила Катя. — Не реже.

— Кать, я иду на ужин, а не на допрос в гестапо.

— В гестапо хотя бы кормят перед расстрелом, — мрачно заметила Катя.

Вероника рассмеялась. Потом подошла к косметичке, долго выбирала — какой флакон сегодня? Что соответствует моменту? Что скажет о ней больше, чем слова?

Она выбрала «Поцелуй ночи». Чувственные, с мускатом и карамелью, с нотой запретного плода. Для особых случаев.

Она пшикнула на шею, на запястья, за уши. Аромат разлился тёплой, дурманящей волной — сладкий, глубокий, чуть терпкий. Пахло не просто клубникой — пахло тайной. Обещанием. Риском.

Она посмотрела на себя в зеркало. Белое платье, лёгкий загар, глаза блестят — не то от слёз, не то от решимости. На щеках — лёгкий румянец.

— Если я не вернусь до двенадцати, — сказала она, — вызывай полицию.

— Вызову спецназ, — пообещала Катя.

— Договорились.

Она вышла.

Дима встретил её у дверей своей квартиры.

Квартира была на верхнем этаже старого дома — того самого, мимо которого они проходили вчера. Тёмный подъезд с мраморным полом, старый лифт с коваными дверцами, запах воска и времени. Вероника поднималась и чувствовала, как сердце колотится где-то в груди.

Он ждал на пороге. В белой рубашке, с закатанными рукавами, босиком. Волосы чуть влажные — видимо, недавно из душа.

— Проходи, — сказал он.

Она прошла.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. Высокие потолки, лепнина, старый паркет. На стенах — картины: море, горы, закаты. На полках — книги, много книг. Нет фотографий — ни одной. Только на подоконнике — горшок с базиликом и маленькая стеклянная фигурка слона.

Стол был накрыт на двоих. Белая скатерть, свечи в подсвечниках, хрустальные бокалы. На тарелках — что-то красивое, пахнущее травами и лимоном. На плите что-то томилось, издавая аромат, от которого у Вероники заурчало в животе.

— Садись, — он показал на стул. — Я сейчас.

Он ушёл на кухню. Вероника осталась одна в комнате. Огляделась. Всё было продумано, чисто, красиво — но безлико. Как будто здесь жил человек, который не хотел оставлять следов. Или который боялся их оставлять.

Она подошла к книжной полке. Взяла первую попавшуюся — томик Бродского, потрёпанный, с закладками. Открыла наугад: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…»

— Ты читаешь Бродского? — спросила она, когда Дима вернулся с бутылкой вина.

— Иногда, — он улыбнулся. — Когда грустно.

— А сегодня грустно?

— Сегодня — нет, — он посмотрел на неё. — Сегодня волнительно.

Он разлил вино — красное, густое, пахнущее вишней и дубом. Протянул ей бокал.

— Белое? — спросила Вероника, принимая.

— Красное, — ответил он. — Ты не против?

— Не против, — сказала она, хотя обычно не пила красное.

Сегодня — всё было впервые. Всё было особенным.

Он сел напротив, но не за стол — на подоконник, спиной к закату. Огонь свечей освещал его лицо снизу, делая его почти красивым — нет, красивым. Всегда красивым. Но сейчас в этом лице было что-то новое — уязвимость.

— Ты знаешь, — сказал он, глядя на неё. — Твоя подруга нашла обо мне всё.

— Откуда ты знаешь? — спросила Вероника, хотя догадалась: он чувствовал. Чувствовал, как она изменилась за эти сутки.

— Потому что я сам бы нашёл, — он отпил вино, поставил бокал на подоконник. — Она молодец — настойчивая, внимательная, въедливая. Правильная подруга для такой девушки, как ты.

— Какой — «такой»?

— Доверчивой, — сказал он. — Открытой. Легко ранимой. Которая верит в клубнику и чудеса.

Он помолчал. Собрался с мыслями.

— Мою жену звали Лена, — сказал он. — Она умерла три года назад. Рак поджелудочной. Быстро. Страшно. За три месяца.

Вероника молчала. Сердце колотилось где-то в груди.

— У нас есть дочь. Алиса. Ей шесть. Сейчас она с моей мамой в Москве. Я приехал в Сочи, потому что… не мог больше находиться там. В каждой кофейне — её запах. В каждом парке — её смех. В каждой книге — её закладка. Я просто не мог дышать.

Он говорил тихо, почти шёпотом. Не смотрел на Веронику — смотрел на свечу. Пламя колебалось от ветра, отбрасывало тени.

— Я не знал, как жить дальше, — продолжал он. — Думал, что если сбегу — станет легче. Переехал в Сочи. Открыл ресторан. Работал с утра до ночи, чтобы не думать. Не помогало.

— А потом?

— Потом я увидел тебя, — он, наконец посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. — На набережной. Ты шла в соломенной шляпе и улыбалась чайкам. И я подумал: «Боже, как же давно я не видел такой лёгкости».

Вероника почувствовала, как по щеке течёт слеза.

— Почему ты не сказал мне сразу? — спросила она. — О Лене? Об Алисе?

— Потому что… — он запнулся. — Потому что ты первая женщина за три года, на которую я посмотрел и захотел жить. Не существовать. Жить. И я боялся, что если ты узнаешь правду — уйдёшь. Решишь, что я слишком сложный. Слишком сломанный. Слишком… с грузом.

— Ты боялся, что я испугаюсь?

— Я боялся, что ты будешь права, если испугаешься, — он усмехнулся горько. — Потому что я и правда сложный. У меня есть дочь, у которой умерла мама. У меня есть прошлое, которое я не могу забыть. У меня есть рестораны, которые требуют внимания. У меня нет соцсетей — потому что однажды меня уже сломали через них. Я — не подарок, Вероника. Я — вызов.

Вероника встала. Подошла к нему. Они стояли лицом к лицу — в полуметре. Между ними — тишина и красное вино в бокалах. И свечи. И закат за окном.

— Дима, — сказала она. — Я флорист. Я работаю с умирающими цветами каждый день. Я знаю, что такое смерть. Я видела, как вянут розы, как сохнут пионы, как осыпаются лепестки цветов. И знаю, что любовь не лечит смерть. Но она даёт силы жить дальше. Ты жил. Ты растил дочь. Ты открыл ресторан. Ты не сломался.

— А ты? — спросил он. — Ты не боишься?

— Боюсь, — честно сказала Вероника. — Очень. Но не тебя. Не твоего прошлого. Не твоей дочери. Я боюсь, что не справлюсь. Что буду недостаточно хороша для вас.

Он посмотрел в её глаза. Долго. Так, что она забыла, как дышать.

— У меня есть дочь, — сказал он. — Она любит динозавров, не ест лук и боится грозы. Ты готова к этому?

— Я не знаю, — честно ответила она. — Но я хочу попробовать.

Он взял её за руку. Поднёс к губам и поцеловал — нежно, почтительно, как целуют святыню.

Она закрыла глаза. И в этот момент — за дверью что-то грохнуло.

— Полиция, открывайте! — раздался голос из коридора. Громкий, требовательный, с металлическими нотками.

Вероника узнала этот голос. Катя. Она привела полицию.

— Катя, нет! — закричала Вероника, бросаясь к двери.

— Полиция, немедленно откройте дверь! — повторил голос.

Дима смотрел на Веронику. В его глазах не было страха — только грусть. И какое-то странное понимание.

— Она права, — сказал он тихо. — Проверять меня — правильно.

— Она ненормальная! — почти закричала Вероника, распахивая дверь.

На пороге стояла Катя — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в той самой кепке с надписью «I see dead people». Волосы растрепаны, глаза горят. За её спиной маячил полицейский — молодой, высокий, с усами, которые явно были предметом его гордости, и с таким скучающим лицом, будто его оторвали от ужина, чтобы вытащить на очередной ложный вызов.

— Вероника! Ты жива! — Катя схватила подругу за плечи и принялась ощупывать, проверяя целостность конечностей.

— Кать, я в порядке!

— Ты не отвечала на сообщения двадцать минут! — Катя ткнула пальцем в часы. — Двадцать минут, Вероника! За это время можно совершить убийство, расчленить труп и вывезти останки в море!

— Мы разговаривали! — Вероника попыталась высвободиться, но Катя уже просочилась в квартиру и вцепилась взглядом в Диму.

Он стоял у окна, спокойный, как удав. Бокал с красным вином в руке. Свечи позади него горели ровным пламенем, создавая почти кинематографичную картинку.

— Ага, — сказала Катя, подозрительно щурясь. — Значит, вы «разговаривали». При свечах. С вином. В закрытой квартире.

— Катя, прекрати!

— А где ребёнок? — Катя обернулась к Веронике. — Ты знаешь, что у него есть ребёнок? Он тебе сказал?

— Сказал, — тихо ответила Вероника.

— И ты не убежала?

— Нет.

Катя посмотрела на Диму. Долго. Взвешивающе. Потом перевела взгляд на полицейского, который терпеливо ждал в дверях.

— Извините, — сказала она ему. — Ложная тревога. Можете идти.

Полицейский облегчённо выдохнул, пожелал «спокойной ночи» и исчез. Катя осталась. Закрыла за ним дверь. Сама.

— Я останусь, — объявила она, скрещивая руки на груди. — На всякий случай.

— Кать…

— Я сяду в углу и не буду мешать, — пообещала Катя. — Обещаю.

Она тут же устроилась в кресле у окна, достала телефон и, судя по всему, приготовилась к долгому сидению. Вероника посмотрела на Диму. Тот пожал плечами с такой безмятежностью, что стало ясно: его уже ничем не проймёшь.

— У неё хорошо получается, — сказал он. — Заботиться.

— Это её суперсила, — вздохнула Вероника.

— И её проклятие, — буркнула Катя из кресла, не поднимая головы.

Ужин продолжился втроём. Катя отказалась от вина («Я за рулём трезвости»), но от еды — нет. Дима подал запечённые овощи, ризотто с трюфельным маслом и какой-то невероятный десерт — что-то с лимоном и мёдом, в меру сладкое, в меру кислое, тающее во рту.

Катя ела молча, но Вероника заметила, как её глаза округлились после первого же кусочка ризотто. Она пыталась сохранять каменное выражение лица, но еда была слишком вкусной.

— Вкусно, — процедила Катя сквозь зубы. Как будто признавать это было больно.

— Спасибо, — улыбнулся Дима.

Они говорили о всякой ерунде — о погоде, о доме, о том, какие места в Сочи стоит посмотреть. Катя иногда вставляла едкие комментарии, но в целом вела себя тише воды.

Когда часы пробили одиннадцать, Вероника встала.

— Нам пора, — сказала она.

— Я провожу, — Дима поднялся.

— Не надо, — отрезала Катя. — Я провожу её сама. Спасибо за ужин.

Она вцепилась в Вероникину руку и потащила её к выходу, не дав подруге даже попрощаться нормально. Дима остался стоять у открытой двери. В последний момент Вероника обернулась.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра, — ответил он.

Катя захлопнула дверь.

На улице было тепло, пахло ночными цветами и морем. Вероника глубоко вздохнула — впервые за несколько часов.

— Ну и как он? — спросила Катя, когда они отошли подальше от дома.

— Ты сама видела, — устало ответила Вероника.

— Я видела, что он хорошо готовит, — Катя поправила кепку. — Это не показатель душевных качеств. Маньяки тоже хорошо готовят. Им нужно чем-то привлекать жертв.

— Он рассказал про жену, — тихо сказала Вероника. — Про дочь. Он был честен.

— Только после того, как его раскусили, — поправила Катя. — Не путай последовательность.

Они шли по тёмной улице, освещённой редкими фонарями. Где-то вдалеке лаяла собака. Звёзды над головой казались слишком яркими — как будто кто-то рассыпал сахар по чёрному бархату.

— Кать, — сказала Вероника. — Спасибо.

— За что? — удивилась Катя.

— За то, что ты есть, — Вероника взяла подругу за руку. — За то, что волнуешься. За то, что привела полицию. Даже если это было глупо.

— Это не было глупо, — обиделась Катя. — Это была обоснованная мера предосторожности.

— Обоснованная, — согласилась Вероника. — Но завтра — без полиции. Хорошо?

Катя вздохнула. Посмотрела на звёзды.

— Без полиции, — сказала она. — Но с геолокацией.

— Договорились.

Они свернули к морю. Там, в темноте, плескались волны — тихие, убаюкивающие. Чайки спали. Город затихал.

— Знаешь, — сказала Катя, — я, кажется, начинаю ему верить.

— Кому?

— Твоему Диме, — Катя помолчала. — Не потому, что он мне понравился. А потому, что он смотрит на тебя так, как никто никогда не смотрел. Даже те, кто обещал любить вечно.

— А как?

— Как будто ты — последний цветок на земле, — Катя покачала головой. — И он боится, что ты завянешь, если он не будет поливать тебя каждый день.

Вероника остановилась. Повернулась к подруге.

— Ты становишься романтичной, — сказала она.

— Это пройдёт, — заверила Катя. — Как только мы вернёмся в Москву, я снова стану циничной и подозрительной.

— А если мы не вернёмся?

Катя замерла.

— В каком смысле?

— В прямом, — Вероника посмотрела на море. — Что, если я останусь здесь? С ним?

— Ты серьёзно? — голос Кати дрогнул.

— Я не знаю, — честно сказала Вероника. — Но я хочу попробовать.

Катя молчала. Долго. Потом сказала:

— Тогда я останусь с тобой.

— А как же Москва? Работа?

— Москва подождёт, — Катя пожала плечами. — А работа… адвокат везде найдёт клиентов. Даже в Сочи.

— Ты из-за меня? — Вероника посмотрела на подругу.

— Я из-за себя, — ответила Катя. — Потому что если ты вляпаешься в очередную любовную авантюру, мне придётся тебя вытаскивать. А из Сочи это проще, чем из Москвы.

Они рассмеялись. Обнялись. Стояли на набережной, обнявшись, под звёздами, и обе думали об одном: что это лето изменило их навсегда. Только Вероника думала о любви. А Катя — о том, как бы эту любовь не уничтожила реальность.

Но реальность, как всегда, была сложнее их фантазий.

И она только начиналась.