38

Я сижу рядом с ним в машине, уткнувшись лбом в стекло. Веки тяжелые, тело обмякло. Каждый нерв, каждая клеточка будто напоена чем-то горячим, сладким и тягучим. Это уже не просто усталость — это истощение, блаженное, глубокое, почти животное. Он несколько раз довел меня до оргазма. Я не знала, что так бывает.

Машина мягко покачивается на поворотах, и я больше не в силах держаться. Меня затягивает куда-то, в пустоту. Уносит прочь от улицы, света фар, от собственных мыслей.

Я будто тону, а он — единственное, за что держусь. Его рука на моем бедре. Я слышу, как он что-то говорит. Но не разбираю слов. Только тон. Глухой. Уверенный.

Сон ворует меня. Сквозь дрему ощущаю какие-то движения. Машина останавливается. Слышу щелчок дверцы. Потом — чужой воздух, прохладный, ночной. Я пытаюсь прийти в себя, но ощущаю горячее дыхание над ухом:

— Тихо, принцесса — шепчет он.

И я уже в его руках. Подхватывает легко, как будто я пушинка. Моё лицо утыкается в его плечо, пальцы непроизвольно цепляются за ткань рубашки. Я вдыхаю его запах, такой родной, терпкий.

Сквозь дрему я слышу его шаги. Где-то скрипит дверь. Потом — мягкий пол.

Демьян укладывает меня на постель. Гладит по волосам и я расслабляюсь.

— Спи. — шепчет он тихо, и я снова проваливаюсь в глубокий сон.

***Просыпаюсь от жажды. Горло дерёт так, будто я не пила неделю. Всё тело ломит — в каждой мышце живёт память о нём.

Откидываю одеяло и обнаруживаю, что я совсем голая. Он меня раздел. Я ощущала его рядом, но теперь в комнате никого.

Я поднимаюсь, чувствуя, как ноги всё ещё подкашиваются от усталости, мучительная жажда сушит горло изнутри, я беру с тумбочки графин и прикладываюсь, не заботясь о приличиях, позволяя прохладной жидкости стекать по пересохшему горлу, словно спасительной рекой после долгого зноя.

По коже тут же пробегают мурашки — от резкого контраста, от воспоминаний, от всего, что со мной было за этот день, за эту ночь.

Я медленно поворачиваю голову к окну, будто что-то внутри подсказывает, что ночь — не такая, как обычно.

И правда — за стеклом всё кажется мутным, тёплым, будто воздух взволнован, как перед грозой, и даже тишина какая-то слишком настороженная.

У калитки стоит его машина, как обычно — чёрная, будто тень.

Но рядом с ней — другая. Чужая. Незнакомая. Мелькает мысль, какие гости могут быть в такое время?

Я осторожно выхожу из комнаты и, босая, почти неслышно ступая по полу, спускаюсь вниз, не включая свет, будто сама становлюсь тенью в этом большом доме, наполненном тайнами и скрытым напряжением.

На полпути останавливаюсь, вжавшись в перила, потому что снизу доносится звук мужских голосов.

Я замираю, прислушиваясь, словно от того, что услышу, зависит нечто большее, чем просто чьё-то мнение. Словно сейчас — произнесут моё имя.

— …Пока она на виду — Куликов шевелится, — говорит Демьян, его голос низкий, с хрипотцой, как будто всё сказанное он выкуривает вместе с воздухом. — Он верит, что девчонка уязвима. Думает, что может дотянуться. И это наш единственный шанс. Но она не должна знать.

Я не двигаюсь, не дышу. Внутри всё стягивает, как будто холодной верёвкой по сердцу. Девчонка. Уязвима. Не должна знать. Он говорил обо мне, как о предмете, как о пешке на чёртовой шахматной доске, на которой я даже не знаю правил. Не должна знать — потому что я, видимо, слишком тупая, слишком наивная, слишком ему ненужная, чтобы иметь право знать, что мной играют.

— А потом чё? — голос Рустама колючий, он будто режет этим «чё» по самому живому. — Отпустишь её? Сделаешь вид, что не трахнул ей мозги? Ты сам посмотри на неё, блядь. Ей в наш мир нельзя. Она даже не понимает, куда залезла.

Каждое слово вонзается, будто нож. Я знала. Я чувствовала. Он лгал мне. Лгал, когда обещал, что не причинит боль. Лгал, когда смотрел в глаза и говорил, что я в безопасности. Он вытащил меня из одного ада — чтобы кинуть в другой. Чтобы использовать. Ради своих игр, своего плана. Я для него всего лишь приманка. От осознания всех этих слов глаза начинает щипать от непрошеных слез, а сердце сейчас где-то в пятках. Но я продолжаю стоять и слушать.

— Может, ты и прав, Рус, — глухо тянет Демьян, и в его голосе что-то ломается, но почти незаметно, — не для неё всё это. Не для неё я. Она вообще с другой планеты. Дура, упрямая, но чистая. Не такая, как мы.

Вот и всё. Вот и правда. Он не для меня. А я — не для него. Он уже всё решил. Он не борется, не выбирает меня, не хочет сохранить, он уже просто поставил точку. Я — с другой планеты. Да, конечно. Потому что не знаю, как это — убивать. Потому что хочу любви, а не войны. Потому что мечтала, что он тот, кто спасёт, а не тот, кто толкает в пропасть.

— Да, брат, переклинило тебя, — перебивает Рустам. — Хуйня всё это. Отношения, нежности, бабские страдания. Никогда не поведусь на это. Мне оно нахер не надо — связываться, тянуть кого-то, спасать. Мы другим мазаны. Нас либо в гроб, либо в тюрьму. А не в ЗАГС с розами.

И они оба так живут. Без любви. Без сердца. Без веры. Стало вдруг так страшно, так мерзко, будто весь воздух в доме пропах ложью.

Пауза. Потом Рустам снова заговорил, уже тише, но с тем же напором.

— И ещё. За вами сегодня опять следили. Недалеко от вашего столика сидел их человек. Куликов ожил, чует, что мы близко. У него остались люди. Не сдается, гаденыш. И ты зря расслабился.

Куликов всё ещё рядом. А я — снова мишень. Демьян вывел меня туда специально. Знал, что опасно. Знал — и сдал. Подставил. Хотел не спасти, а добиться своего. Хотел результата, а не меня. Слёзы катятся по щекам, но я даже не вытираю. Ну и пусть текут. Я человек, а не кукла. И мне тоже больно.

— Я не расслаблялся. — рявкает Демьян.

— Расслабился, брат. Ты думаешь, если трахнул её пару раз — то держишь под контролем? — Да ты уже в ней утонул.

Сжимаю зубы до боли. Всё трясёт. Переспал — и считай, захватил. Для них всё до отвращения просто. Боль — как вычет, страсть — рычаг. А я? Я вообще человек, или только часть его схемы?

— Да не пизди, — сквозь зубы, кидает Демьян.

Он уже на взводе.

— Не пизжу, слушай дальше. — Я достал медкарту Вовы. Закрытую. Ту, что никто не должен был видеть. Там чёрным по белому написано: вскрытие с анализами не сходится. Показания токсикологии противоречат протоколу. Это не был несчастный случай, Демьян. Ему помогли. Помогли откинуться с точностью процентов в восемьдесят. Остальные — статистика.

Я прижимаю ладонь ко рту — чтобы не заорать от боли. Мир рвётся, как плёнка. Папа. Его смерть. Я столько раз возвращалась в ту боль, пыталась всё объяснить. А теперь… теперь это не просто догадки. Его убили. Его просто убрали. Как и меня могли бы…