39

Я не помню, как вернулась в комнату. Не помню, как села на кровать. В голове сейчас только белый шум. В груди — пустота. Пустота, после которой уже ничего не хочется.

Господи. Они убили папу. Он использовал меня. Боль разрывает на части. И я не знаю, что из этого больнее. На секунду даже дышать становится страшно. Я слышу только собственное сердце — и то, как будто издалека.

Мне хочется сдёрнуть с себя кожу — ту, в которой жила всё это время, ничего не зная. Хочется стереть себя — вместе со всеми нашими ужинами, с его прикосновениями, с его голосом у меня в голове. Демьян знал. Знал всё. И молчал, предатель.

Не могу больше здесь находиться. Ни в этой комнате. Ни в этом доме. Слезы душат, и я всхлипывая задыхаюсь.

Подрываюсь с кровати и иду к шкафу. Распахиваю дверцы, вытаскиваю первую попавшуюся одежду не глядя, сейчас мне все равно.

Трясущимися руками натягиваю джинсы, футболку. Делаю всё быстро, машинально. Как будто если ускорюсь — убегу от всего этого. От него. От себя. От правды.

Но не успеваю.

Слышу как распахивается дверь. Сердце ухает вниз, но я не оборачиваюсь. Слышу как он двигается, его шаги резкие, миг и он уже возле меня. — Что ты слышала?

Я не отвечаю сразу. Поднимаю глаза, медленно. И смотрю прямо на него. Не на человека. На монстра.

— Достаточно, — отвечаю, пытаясь проглотить слезы. — Чтобы понять, кем я была для тебя всё это время.

Он не двигается. Только смотрит. В его взгляде нет ни тени раскаяния, ни намёка на сожаление, впрочем чего я ожидала. Все как и всегда.

— Ева… — его голос глухой, срывается, но я слышу в нем какую-то боль.

Слёзы сами катятся по щекам. Я даже не вытираю их. Просто стою, сжав зубы, сжав кулаки, сжав себя изнутри, чтобы не развалиться окончательно.

— Ты знал, — говорю я тихо, оседая на кровать. — Ты всё знал. И про папу…

Он стоит и молчит. И его молчание, как и всегда громче любого признания.

А я уже ничего не вижу. Его лицо плывет. Глаза мои налиты слезами, дыхание рвётся из груди.

— Ты и не собирался мне это говорить, — повторяю, закрывая лицо руками. — Что его убили. Что я… — голос ломается. — Что ты все это время использовал меня как приманку. А я то, дура думала, что это свидания. Думала, ты рядом, потому что хочешь быть рядом…

— Послушай меня. Да я знал. Так было нужно, но потом все изменилось. Я не мог по-другому. Эту сволочь нужно было достать, он не успокоится пока всех не уберет. — он делает шаг вперёд, и оказывается слишком близко. — Я думал, что защищаю тебя. Я делал это, ради твоей же безопасности.

— Нет! — Я отшатываюсь. — Не смей ко мне приближаться. — крик вырывается из меня, как удар.

Я вижу, как он сжимает кулаки. Как будто борется с собой. А у меня внутри всё уже разорвано. Он смотрит мне в глаза, и в них — не оправдание, а безысходность.

— Если бы я отпустил тебя — он бы добрался первым. Я не мог позволить этому случиться.

— Но это не отменяет того, что ты мне врал. С самого начала. Всё это время, Демьян.

— Это не так! — шепчет он.

— Это именно так! — режу, как ножом. — Всё было не ради меня. Всё — ради них. Чтобы они увидели. Чтобы я привлекла внимание. Ты просто… ты просто использовал меня, как конфетку, чтобы заманить в ловушку.

Он хочет что-то сказать. Но я не даю.

— А я… — голос дрожит. — А я ведь… думала. Думала, что ты хочешь быть со мной. Что ты заботишься. Что рядом с тобой мне безопасно…

Он все также молчит…

Ведь у меня никогда не было ничего похожего. Ни с кем. Никогда. Ни один мужчина не зажигал меня так, не сбивал с ног, не стирал мне голову до состояния горячего тумана. Ни один не вызывал столько боли, ярости… и желания. Я реву, не от жалости, а от боли, от предательства, от того, что мои чувства оказались лишь частью чьей-то жёсткой игры.

— Я не хочу быть чьей-то приманкой, Демьян. Я хочу быть человеком. Хочу любить и быть любимой, а не быть пешкой в твоих войнах., — кричу ему в лицо.

Он отворачивается. А я смотрю на него и понимаю, что внутри уже нет ничего живого. Только пепел. Только холод.

— Я не могу здесь оставаться, — шепчу. — Я хочу домой.

И встаю. Ноги подкашиваются, но я стою. Пусть шатаюсь. Пусть умираю внутри. Но стою. Прямо сейчас. Пока ещё могу уйти сама и пока не стала тенью самой себя.

Он вдруг поднимает голову, резко, будто пощечину получил, произносит:

— Ты не понимаешь. В квартире небезопасно. Я не могу и не хочу так рисковать.

Говорит это, как приговор. Будто у нас тут не разговор, а протокол. Как будто риск — это всё, что он видит. Риск, но никаких чувств. И долг.

— А твоя воля больше не имеет власти надо мной, Демьян, — произношу я.

И от этих слов становится страшно. Потому что я сама не знаю — куда иду. Знаю только, откуда ухожу. Из лжи. Из боли. Из его мира, в котором для чувств нет места, только долг и расчет.

Но он больше не спорит.

Вещи я так и собираю почти в слепую. Всё подряд, что попадается под руку. Мне неважно, что с собой. Главное — уйти отсюда. Уйти из этой комнаты, из этого чертова дома.

С каждой сложенной вещью будто сдираю с себя куски воспоминаний и иллюзий.

Я чувствую спиной его взгляд, но не поднимаю глаз. Не хочу видеть. Не хочу знать, что у него в голове. Он получил своё. А я в одночасье потеряла будто бы всё.

Молча выхожу из комнаты, а он следом идет.

Когда мы садимся в машину, руки у меня дрожат так сильно, что я с трудом пристёгиваюсь. Он замечает это, но ничего не говорит.

Заводит двигатель и машина трогается с места. Мы молчим, я поворачиваю голову к окну, но не вижу за ним ничего — только собственное отражение. Потускневшее и заплаканное.

Меня начинает трясти. Не от холода — оттого, что внутри всё клокочет, выворачивает. Та самая дрожь, которую уже не остановить. Как будто мои же мысли раздирают меня на части, не давая вздохнуть.

Господи, как это всё отвратительно. Где-то внутри уже просыпается та самая — моя внутренняя пожирательница нервов, та ещё змея. Уде в самоедстве мне равных нет.

Словно внутри меня живут две — одна, дикая и обезумевшая от боли, вопит: «Беги, Ева ты была для него просто пешкой в его грязной игре!»

А вторая, надломленная и до противного живая, едва слышно тянет: «А если хоть что-то было настоящим?..»

Я вспоминаю, как он смотрел, не хладнокровно, а почти растерянно. Как сжал кулаки, словно удерживал что-то внутри. Как сказал «Это не так» — хрипло, с надрывом. А я… я ведь даже не дала ему договорить. Просто решила, что знаю истину.

Но вдруг я ошиблась? Вдруг всё не так однозначно?

Слёзы снова подступают. Не от жалости к нему — от ярости к себе. Какая же дура ты, Ева!

Я думала, он будет уговаривать. Думала, остановит. Закричит, схватит за руку, скажет, что нельзя. Что опасно. Что я ему нужна, что он любит меня и никогда не отпустит. Но он просто везёт меня домой. Как будто сам понял, дальше «нас» уже не будет.

В голове тут же всплывают его слова, сказанные Рустаму, что я не для него и мы из разных миров. Он уже понимал, что мы после всего этого расстанемся…