40

Как только машина остановилась у моего подъезда, я схватила сумку и буквально вылетела наружу, даже не взглянув на него. Не хотела ничего слышать и чтобы он видел мои глаза тоже не хотела. За всю дорогу мы не проронили ни слова.

Я бежала к подъезду так быстро, что дыхание сбилось, в груди кололо, а в горле стоял привкус адреналина и обиды. Лифт, конечно же, не работал, как назло. Пришлось идти по лестнице, держась за перила, будто за единственное, что не даст мне разорваться на куски.

Дверь квартиры щёлкает замком, я переступаю порог и снова как волной накрывает. Слёзы хлынули сразу, горячие, солёные, жгучие. Щёки запекло, а в горле встал ком. Иду по коридору, цепляясь пальцами за стены, как будто могу выцарапать из них хоть каплю опоры.

На кухне руки сами тянутся к верхней полке. Беру бутылку коньяка, еще папину. Провожу пальцем по стеклу и тут же плачу сильнее.

— Папочка… — губы дрожат, голос срывается. — Как же мне тебя не хватает…

Боль сжимает грудь, как стальной капкан. Кажется, сердце само ищет, за что бы зацепиться, лишь бы не упасть в пустоту.

Крепкий алкоголь я никогда не любила, но сейчас кажется, что только он сможет выжечь эту обиду, расплавить то, что рвёт меня изнутри. Наливаю на четверть стакана и залпом выпиваю. Горло тут же обжигает, глаза слезятся ещё сильнее, и я закашливаюсь, уткнувшись ладонями в стол.

Сажусь и смотрю в пустоту. Минут тридцать сижу так, слушая, как в трубах течет вода и звук телевизора у соседей, а в голове всплывают его руки, его губы, его горячая кожа. Сегодняшняя вечер был слишком настоящий, слишком дикий, чтобы его вычеркнуть. По телу моментально пробегает дрожь.

Какая-то невидимая сила тянет к окну. Осторожно раздвигаю штору и смотрю вниз. Сердце сразу ухает вниз. Под моими окнами стоит его машина. Сквозь темноту я вижу только два тусклых луча фар, режущие ночь.

Он не уехал. Но почему?

Чего ждёт? Что я выбегу? Что снова подойду, опущу глаза, соглашусь на всё, что он захочет?

В груди поднимается вязкая злость. Дёргаю штору так резко, что ткань возмущённо шуршит. Иду в ванную, открываю горячую воду. Пар обволакивает, липнет к коже. Я стою под струями, пытаясь смыть с себя всё — его запах, его прикосновения, его власть надо мной. Но чем горячее вода, тем яснее понимаю: это не смывается.

Вытираюсь наспех, натягиваю старую футболку и иду в спальню. Кровать холодная, но пахнет домом. Ложусь, натягиваю одеяло до носа, зажмуриваюсь. Надо лечь спать. Завтра новый день…

Утро приходит слишком рано, как будто специально, чтобы напомнить про новый день, а мне внутри так пусто, будто я давно умерла. Ночью так и не поспала нормально.

Открыв глаза сразу чувствую этот холодок в груди, который сжимается и не отпускает. Губы сухие, дыхание неровное. Встаю с постели, ноги словно ватные, а голова гудит, как будто внутри шторм.

Двигаюсь как во сне: руки вытягиваются за одеждой, ноги находят тапочки. Всё происходит автоматически, будто меня управляет кто-то другой. В зеркало смотрю бегло лицо помятое, и чуть бледное, в глазах нет живого блеска, нет надежды или хотя бы злости. Просто пустая оболочка, которая ходит, но совсем не живёт.

Захожу на кухню, на столе так и стоит бутылка коньяка, вчера даже не было сил убрать. При виде неё меня сразу начинает передергивать. «Глупая Ева, хотела напиться» — говорю я про себя.

Кофе не хочется, и я даже не пытаюсь варить его. Так и выхожу с кухни ничего не позавтракав.

Собираю сумку, проверяю, есть ли все тетради. Опускаю голову — волосы растрёпаны, небрежно собраны в хвост. Не до того, чтобы приводить себя в порядок. На лице нет макияжа, потому что сегодня я не должна никому казаться лучше, чем есть.

Выходя из дома, привычно оглядываюсь на стоянку. Там, где вчера стояла его машина, теперь пусто. Каждый раз, когда я поворачиваю за угол, кажется, что сейчас из откуда-то не возьмись вынырнет знакомый силуэт. Чёрная машина, знакомый рев двигателя. Но нет. Только пустота и тихий шорох ветра, что крутит опавшие листья.

В университете всё как будто на паузе. Преподаватели говорят, одногруппники шутят, но я словно в пузыре — слышу, но не слышу, вижу, но не вижу. Конспекты не пишутся, листы тетради остаются белыми, потому что слова не запоминаются, а мысли ускользают. А каждое задание превращается в гору, на которую не хватает сил подняться.

Пытаюсь заставить себя работать, но внутри только раздражение — на себя, на всё вокруг. Почему я такая слабая? Почему не могу забыть? Почему он не звонит, не пишет? Тишина давит так сильно, что становится больно дышать. Иногда ловлю себя на том, что рассматриваю телефон, надеясь увидеть хоть одну строчку от него — пусто.

Дни сливаются в один длинный, тусклый поток. Одни и те же улицы, одни и те же мысли, одно и то же чувство: одиночество и ожидание. Иногда кажется, что я схожу с ума — как будто внутри меня двое: одна хочет забыть, сбежать, порвать с этим всем; другая — цепляется за каждый его шорох, каждое слово, каждую ложь, в которой была запутана. Может я себя жалею, но никак не могу его отпустить.

Пытаюсь сделать записи, но строчки получаются кривыми и бессмысленными. Рука пишет, а голова не слушает. Иногда ловлю себя на том, что просто смотрю в окно и думаю о том, как всё могло быть иначе. Если бы я и дальше думала, что ему нужна? Как он меня отпустил? И как я могла не позволить себе быть лишь чьей-то марионеткой?

Дни проходят медленно, как густой мёд, липкий и тяжёлый. Каждый вечер я возвращаюсь домой и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Иногда ложусь на кровать и просто смотрю в потолок, думая, как же так получилось, что я одна посреди этого огромного, холодного мира. Полине я так и не осмелилась рассказать, что произошло между мной и Демьяном в тот вечер. Сказала лишь, что я снова живу дома и все хорошо. У меня сейчас совсем нет желания окунаться снова в тот день. Знаю, что Полина всегда готова меня выслушать и помочь, но мне почему-то хочется пережить эту боль в себе.

Время кажется остановившимся, и я начинаю злиться — на себя, на него, на весь этот мир, который не даёт ни передышки, ни спасения. Иногда хочется закричать, но голос тонет где-то внутри.

Иногда вечером, возвращаясь домой, я задерживаюсь у окна — смотрю в темноту улицы и ищу знакомые очертания. Но машина не появляется, и я ощущаю, как холод пробирает до костей. Сердце сжимается в тугой узел, и слёзы сами текут по щекам, хотя я уже научилась скрывать их днем.

Неделя проходит, а вместе с ней уходят последние надежды, растворяясь в тишине. Я начинаю ненавидеть эту пустоту, ненавидеть себя за слабость, ненавидеть тот дом, что теперь кажется тюрьмой, и ненавидеть его — за то, что ушёл и оставил меня одну с этим разбитым миром…