50

Демьян.

Он сидит в кресле у окна, в темноте, без света, и только отблеск фонарей с улицы падает на его лицо, делая его ещё резче, ещё мрачнее, чем обычно. Выглядит так, будто он хозяин, будто это его дом, его пространство.

В моей голове уже жужжат мысли как назойливые осы, от которых не отмахнуться.

Зачем он пришел, ведь он так легко меня отпустил?

Почему не приходил раньше?

Я замираю у двери, как будто вбита в пол.

— Ты… — слова застревают в горле, и я сглатываю, — какого чёрта ты тут делаешь?

Он не спешит отвечать. Молчит. Его глаза изучают меня. Холодные, тёмные, прожигающие. Я уже ненавижу это чувство, будто он видит меня насквозь. Так было и раньше, я помню этот взгляд.

— Ты поздно, — его голос звучит низко, жёстко, без приветствия, без мягкости, и у меня в животе всё сжимается, хотя я ненавижу себя за эту реакцию.

— Зачем ты пришел? — слова слетают резко, с вызовом, но он даже не шелохнётся, только смотрит так, что ноги уже подкашиваются.

— Вопросы задаю я, принцесса, — произносит он и откидывается на спинку кресла, сцепив руки в замок. — Что ты подписала? Кто был в офисе?

Я замираю. Кровь стучит в висках.

— Ты следил за мной? — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожит.

— Ты сама не понимаешь, во что вляпалась.

— Ты не имел права! — я чувствую, как гнев прорывается наружу, потому что вся эта его уверенность, эта власть, которой он будто наслаждается, разрывает меня изнутри. Да как он смеет? — Это мое дело! Ты меня отпустил, так зачем ты пришел?

— Проверяю, не забыла ли моя принцесса, что она всё ещё под моей защитой.

— Прекрати. Ты потерял право говорить так. — Я резко кладу папку с бумагами на тумбу у двери, будто это щит, который я не хочу больше держать. — Ты знал. Всё это время. Ты знал, что моего отца убили.

Слова вырываются резкими кусками, я почти кричу, но не могу остановиться. Всё, что копилось, прорывается наружу.

Это моя самая главная обида. Обида на него, он просто скрыл. Не сказал, хотя видел как я убивалась после его смерти.

— А потом… потом ты просто позволил мне уйти! Даже не остановил. Даже не попытался объяснить! — я делаю шаг вперёд, и голос срывается. — Недели тишины, Демьян. Ни одного звонка. Ни единого. И вот ты сидишь здесь, будто имеешь право.

Он слушает. Ни единого дёрганья, ни тени смущения. Только глаза становятся ещё жёстче. И от этого внутри всё клокочет.

— Закончила истерику? — он произносит спокойно, но я слышу сталь под кожей слов.

Я смеюсь нервно, мне горько.

— Ты даже не пытаешься оправдаться.

— Потому что не считаю нужным. — Он встаёт. Двигается так же, как всегда — спокойно, размеренно, с этим пугающим хищным спокойствием. Подходит ближе, и я отступаю на шаг. — Я делал то, что должен был. И я должен довести дело до конца.

— Используя меня? — я почти шиплю. — Как наживку?

— Я бы сделал это снова, — его голос становится твёрже. — Потому что результатом было то, что ты жива.

Я не выдерживаю и отталкиваю его грудь ладонью.

— Я ненавижу тебя за это.

Он ловит мою руку, удерживает её, не давая отдёрнуть. Его пальцы сильные, слишком крепкие.

— Ненавидь, — говорит он тихо, но с такой уверенностью, что внутри у меня всё рушится. — Ненавидь сколько угодно. Но не ври себе, будто не хочешь меня.

— Ты больной, я не хочу тебя. — я сглатываю, в ушах стучит, а щеки уже пылают от этой близости.

Я рву руку, но он не отпускает. Глаза у него такие темные, и в них появляется то, что пугает меня сильнее всего — не злость даже, а какая-то фанатичная решимость.

— Хочешь я докажу тебе обратное, принцесса? — он склоняется ближе, так что я ощущаю тепло его дыхания.

Я лишь молчу, просто не могу уже пошевелиться.

— Если твои трусики мокрые, — его голос низкий, густой, как шёлк, скользящий по коже, — значит, ты не можешь отрицать то, что чувствуешь…

Я резко отдергиваюсь, стараясь сохранить хоть какой-то контроль, но его глаза уже выжигают все защиты. Внутри меня вспыхивает одновременно гнев и жгучее желание, как если бы разум сражался с телом, а тело шептало «сдайся».

— Т…ты думаешь, можешь… — но слова тонут, когда он делает шаг ближе, и расстояние между нами исчезает. Его дыхание холодное и одновременно горящее, прикосновения к коже — молчаливые команды, заставляющие тело откликаться, даже когда мозг противится.

— Ты слишком упрямая для своей же пользы, — его голос низкий, густой, он звучит так, будто проникает прямо в грудь. — И я люблю это…