55

Сознание возвращается рывками.

Сначала — тишина, такая плотная, что в ней ничего не слышно. Потом — боль. Глухая, пульсирующая, будто кто-то стянул голову железным обручем.

Глоток воздуха дается с трудом, и резкий вкус металла во рту, будто кровь, будто страх сам поднимается изнутри, заполняя грудь тяжестью.

Мир вокруг плывёт, звуки глохнут, и кажется, что воздух становится вязким, как перед грозой.

Каждая клетка тела помнит: рядом опасность, от которой невозможно спрятаться. Голову будто сдавливают изнутри.

Я морщусь, пробую пошевелиться — и тут же понимаю, что не могу, руки связаны за спиной, туго. Ноги — тоже. Запястья горят, будто их обмотали проволокой. Каждый дёрг — и кожа рвётся, жжёт, словно туда впиваются раскалённые иглы. Я пытаюсь немного пошевелить руками — бесполезно. Верёвка врезается в кожу до крови.

Боль нарастает, становится тупой, вязкой, отдаёт в плечи. Хочется выть, но я кусаю губу до крови, чтобы не издать ни звука.

Матрас подо мной влажный, пахнет сыростью и железом.

Я открываю глаза. Поднимаю их медленно. В помещении полутемно, пытаюсь сразу же повернуться на спину, чтобы оценить всю обстановку этой комнаты. Первое что вижу это окно под потолком, откуда пробивается тусклый свет.

Я не понимаю, где я. Что это за место. Паника поднимается медленно, липко. Я вдыхаю глубже, чтобы не сорваться, но сердце уже бьётся где-то в горле.

В полутьме видно только кусок стены и железную дверь.

Где я?

Что произошло?

Последнее, что помню — машина дяди Паши. Его неподвижное лицо, дорога за окном, и внезапный укол в шею. Потом — темнота.

Что он сделал?

Что мне вколол?

Сколько времени прошло?

Тело ломит, будто я меня ногами били. В горле першит, язык прилипает к нёбу. Пить. Хочется просто пить. От моего самочувствия, отвлекает какой-то шорох за дверью и мужские голоса.

Приглушённые, но различимые. Я сразу замираю, задерживаю дыхание. Прислушиваюсь.

— Мы, блядь, и так затянули с ней, — говорит низкий. — Сколько можно возиться?

Я замираю. Голос… знакомый, но не могу понять, чей.

Ответ второго — ниже, тише, будто за что-то оправдывается:

— Может, пока не стоит?! — отвечает другой. Я узнаю этот тембр. Это Паша. — Припугнем ее, она подпишет, — его голос, кажется дрожит. И я четко понимаю он боится второго.

— Ты охуел, Паша? Тоже был уверен, как тогда с ее папашей? Все пришлось, как всегда за тебя делать!

— Она по-любому подпишет. Я сказал — сегодня. — второй говорит более озлобленно, жестче. — Никаких больше отсрочек. — голос знакомый, но не могу понять кто же это говорит Паше.

У меня по спине ползёт холод.

Они говорят обо мне и о папе. Я не знаю, как, но знаю это точно.

— А если она упрётся? — Паша шепчет, будто боится этого второго.

— Ты сам видел, что значит, когда я беру дело в свои руки? Мы хер кого не жалели. Сначала подпись, потом труп. Всё, Паша! По‑другому быть не может.

— Я думал… — говорит Паша, но не заканчивает.

— Думай меньше, делай больше, — режет ответ. — Сначала подпишет и без лишнего блядь шума.

Я ощущаю, как внутри меня поднимается паника, сердце стучит так громко, что кажется — они её услышат.

Демьян…

Он ведь не знает, где я. Но я надеюсь — он будет искать. Он не умеет отпускать. Даже если злится, даже если молчит — он всё равно найдёт.

Он ни разу не сказал, что любит… но я это чувствовала. В каждом его прикосновении, в том, как смотрел, когда думал, что я не вижу.

Я очень хочу чтобы он нашёл меня. Он просто должен.

Глаза наливаются слезами. Я стискиваю зубы, чтобы не заплакать, но они сами катятся по вискам — горячие, злые. Нельзя плакать.

Нельзя показывать этим уродам страх. Я же уверена что они сейчас зайдут сюда. А потом убьют меня.

И если мой Демьян ищет — я должна держаться. Я верю. Только бы продержаться ещё немного.

— А Демьян, если попытается вмешаться? — снова Паша.

Сердце ухает в пятки. Они говорят о нем и я перестаю дышать.

— Ублюдок? — тот второй, голос хриплый, с усмешкой. — Он даже не догадывается, где она. Никто не догадается. Ни он, ни кто ещё. Этот склад — как черная дыра. Всё забыли. Никто не полезет.

— А активы? — Паша неуверенно. — Если…

— Если закончим с ней, всё пойдёт ко мне, — спокойно, без эмоций. — Никто не оспорит. Всё, что осталось от отца, моё. Но она перед смертью должна подписать все бумаги.

Я чувствую, как внутри меня всё сжимается, ком в груди, горло горит, будто влили кипяток.

Мой Демьян… а если он не придёт. Он ведь не знает. Я… я сама не знаю, где я. Сообщить ему никак…

Страх накрывает волной, такой сильной, что кажется, будто дыхание замирает.

Я не могу двинуться, не могу кричать. Я боюсь, не могу даже плакать.

Если дам волю эмоциям они придут за мной быстрее. Поэтому только слушаю, пытаясь запомнить всё, каждое слово.

В потоке мыслей осознаю, что первый голос… это Куликов. Человек, который был в офисе, это он все затеял. Он открыл на меня охоту, а Паша с ним заодно.

И теперь они рядом, буквально за стеной.

Я думаю сейчас только про Демьяна. Он не знает. Не знает, где я, а может и не ищет, не подозревает. Я не могу ему сообщить. Не могу сбежать.

Внутри меня паника и ужас.

Страх, что меня убьют, переполняет всё.

Я лежу, замерев, и понимаю, что пока я здесь, никто меня не спасёт. И это ощущение безысходности давит на грудь, сжимает сердце…