56

Слышу какой-то скрежет, будто металл о металл. Это ключ входит в замок и проворачивается с сухим щелчком.

Сердце срывается с места, начинает грохотать в ушах так, что я почти не слышу ничего вокруг.

Кажется, оно выскочит из груди и прорвётся сквозь кожу. Воздуха не хватает, дыхание рвётся, будто я уже задыхаюсь изнутри.

Я зажмуриваюсь так что глаза болят, сжимаю зубы, чтобы не закричать. Я боюсь этого звука, боюсь своей реакции.

Мир сужается до одного звука — скрипучего поворота ручки.

Дверь медленно открывается, воздух внутри дрожит, как перед грозой.

Скрип.

Я чувствую, как тень падает на меня, и в тот же миг — резкий свет прожигает веки.

Кто-то из мужчин щёлкнул выключателем.

Я не открываю глаза. Я просто не могу. Свет обжигает даже сквозь ресницы, как нож по коже.

Страх накатывает волной. Он липкий, животный, холодный.

Он подступает к горлу, перекрывает дыхание, и кажется, что если я сделаю хоть одно движение — умру прямо сейчас.

Я слышу, как он делает шаг. Второй. Его обувь шуршит по бетону.

И потом, голос. Низкий, спокойный, скользкий, как масло на холодной стали:

— Проснулась, красавица? — я вздрагиваю от осознания, чей это устрашающий голос.

Куликова.

Я медленно открываю глаза и вижу его — этого ужасного человека. Человека, который собирается меня убить.

Его лицо такое жестокое, что кажется, можно умереть от одного взгляда. Глаза холодные, как лёд, губы плотно сжаты, каждая черта словно выточена для того, чтобы пугать, унижать, подавлять.

В руках он держит папку, с теми самыми документами.

Смотрю на неё, потом снова на его лицо, и дрожь пробегает по всему телу.

— Вы меня всё равно убьёте… — вырывается шёпот, слабый, почти не слышный, но я не могу его сдержать.

— Ты умная девочка, — говорит он спокойно, будто раздавливает муху. — Я тебя и так убью. Сама подумай, зачем мне свидетели? — он присаживается на корточки передо мной. И смотрит прямо в мои глаза.

Эти слова падают на меня, как молот. Горло сжимается, воздух в легких становится тонким и водянистым. Я чувствую, как по шее бегут холодные капли пота. Ноги дрожат, но веревки держат.

— Но сначала подпишешь эти бумаги, — добавляет он, и в голосе слышится презрение, как будто это всего лишь формальность перед финалом. Мне нужно выиграть время. Дышать меньше, думать больше. Голос дрожит, но я заставляю его быть ровным. И я делаю шаг, который мне казнью кажется и спасением одновременно — задаю самый нелепо тяжёлый вопрос, тот, что крошит меня изнутри и который я готова была не слышать до последнего.

Голос трясётся, как струна на ветру, но слова вырываются наружу, потому что иначе я просто сойду с ума:

— Скажите…Это вы убили моего отца?

Тишина. Пауза тянется бесконечно — в ней слышно только, как у меня в ушах звенит кровь. Я уже вижу то, что боюсь увидеть: его глаза, губы, щёки, все те мелкие морщины, которые так удобно читать, когда человек лжёт. Но он не лжёт. Он улыбается. Улыбка у него холодная, как край ножа.

— Твой папаша дохуя мешал мне, вот и пришлось его подвинуть. — говорит он медленно, будто переваривает каждое слово.

Эти слова взрывают меня. В горле лопается что‑то живое: внутри — рев, который не выходит наружу, только слёзы собираются огромными мокрыми тяжёлыми каплями на краю ресниц, но не падают.

Время проваливается: вспышки — отец у нас дома, его руки, держащие чашку кофе, его смех, тот шрам у брови, который я целовала в детстве.

А потом его отсутствие, пустота, которую кто‑то аккуратно заполнил смертельной хладнокровной фразой.

— Как? Как вы его убили? Я хочу знать.

— Не составило труда, — отвечает он ровно, как если бы говорил о поставке товара, а не о жизни человека. Его лицо не меняется, и в этой неподвижности самая страшная жестокость.

Я слышу себя, как вдалеке: — Как именно? Что вы ему вкололи? — но слова тонут в бульканье мыслей, в которой только одно: как могли так просто… как можно было убрать его и остаться безнаказанным?

Он опирается локтем о колено, смотрит на меня и медленно произносит, как будто читает инструкцию:

— Вариантов тысячи, девочка. У нас есть врачи, которые очень любят деньги. Можно сделать так, чтобы сердце остановилось — и врачи скажут «инфаркт». Все в этой жизни решают деньги, анализы ничего не покажут — и вскрытие закроют. — хищно улыбается он.

Сердце моё как будто бьётся сквозь кожу — так больно, так не по‑человечески. Я пытаюсь запомнить интонацию, каждое его слово. Это — улика, и я прячу её в голове.

Мир сжимается до чёрной точки в груди. Внутри — лед и огонь одновременно: ненависть, бессилие, дикая, холодная решимость.

Я хочу закричать, хочу рвать связки, хочу хоть крикнуть имя моего любимого! Чтобы он почувствовал, услышал, пришёл. Но голос не идёт. В горле стоит такой колючий ком, от которого уже не избавиться…

Я не могу больше смотреть в глаза этому чудовищу. Ужасному человеку, который убил моего отца. Мне больно. Больно от этой горькой правды. Она расколола меня на куски. На до и после. Смотрю на стену и не могу произнести ни слова.

Из мыслей меня вырывает громкий хлопок и я тут же вздрагиваю.

Звук такой резкий, будто выстрел, он отдаётся прямо в груди, в висках. Сердце снова начинает колотиться, как сумасшедшее.

Замираю вжимаясь в стену, стараясь не дышать. Зажмуриваю глаза. Каждая клетка тела будто орёт: не двигайся.

А потом я вижу, как Куликов достает пистолет из пояса брюк и поворачивается ко мне. Одним движением он поднимает указательный палец к губам медленно, как будто рисует команду в воздухе. И это приказ, за невыполнение которого я могу поплатиться жизнью…