57

Дверь распахивается с таким звуком, будто кто-то со всей силы ударил молотком по железу. Звонкий, сухой, до мурашек по позвоночнику.

Я вздрагиваю всем телом, глаза сами зажмуриваются, будто от этого можно спрятаться, но в следующее же мгновение их распахиваю, потому что чувствую, как что-то холодное, твёрдое, с металлическим запахом упирается мне в макушку.

И даже не нужно смотреть, чтобы понять — это пистолет. Тот самый, который минуту назад доставал Куликов.

Но то, что я вижу, заставляет дыхание перехватить: сначала в проёме появляется рука, крепкая, с зажимающими оружие пальцами, и я не узнаю её сразу. Эта хватка, это движение, как будто мир сжимается в одну точку.

Рука обхватывает пистолет так, что каждая жилка на предплечье натянута, как струна, пальцы сжаты до побелевших костяшек, и от этого простого жеста внутри всё срывается.

Человек за дверью, а я чувствую, как вместе с ним в комнату ворвался воздух, тяжёлый, живой, почти осязаемый. Мир снова становится реальным — не кошмаром, не пленом, а чем-то, где у меня ещё есть шанс дышать.

В комнату врывается мужчина, которого я не знаю, и в тот же миг всё вокруг опять как будто перестаёт существовать. При виде его ощущение такое складывается, что меня не спасут, потому что вид у мужчины страшный. Не сама внешность устрашает. Он симпатичен. Высокий, с чёрными, как ночь волосами, чётко очерченные скулы, кожа смуглая, но самое страшное в нём не лицо и не рост, а какая-то внутренняя плотность, энергетика!

Как будто он занимает не просто воздух в комнате, а уже половину её души, и от этого становится не по себе; одет он просто- тёмная куртка, джинсы, но в его походке никакой небрежности, только холодная уверенность, и взгляд этот, направленный на Куликова, режет сильнее любого ножа.

Всё происходит в долю секунды.

Он влетает в комнату, замечает меня лежащую, а затем его глаза резко перемещаются на пистолет в руках Куликова. Он сразу ориентируется — и я чувствую, как мир ускоряется и замирает одновременно, будто кто-то переключил киноплёнку на перемотку.

— Убери ствол, иначе выстрелю в неё, — тянет Куликов, голос у него хриплый, уже не такой спокойный, как прежде, а в ответ мужчина, не моргнув, не отводя оружия, холодно так, ровно и коротко отвечает:

— Бошку я прострелю тебе быстрее, чем ты нажмёшь на курок.

Он стоит, как статуя, пистолет наведен прямо на Куликова. Секунды растягиваются, я часто моргаю, потому что не знаю, куда смотреть: на его руку, на ствол или на лицо Куликова.

Неизвестный держит оружие ровно, но потом, совсем медленно, будто намеренно тянет ситуацию, сдвигает ладони, показывает, что сдаётся.

— Кинь его на пол, и пни ко мне, — чеканит Куликов.

— Тихо, тихо. Не порань девочку. — скалится неизвестный, но опускает орудие и пинает его на середину комнаты.

А меня трусит так, что сердце выпрыгивает. Сейчас моя жизнь может закончится. Мне страшно. Мне очень страшно. Потому что от любого движения, это чудовище может выстрелить в меня.

И в этот же миг разворачивается сцена, от которой у меня в груди всё заклинивает.

Я зажмуриваюсь, потому что звук выстрела вонзает себя прямо в барабанные перепонки, и на мгновение мне кажется, что пламя от гильзы подпалило ресницы. Руки тянутся к рту, но они связаны, и я не могу крикнуть, только держу глаза закрытыми и мечусь в себе не в силах понять, попал ли он в меня.

Сердце колотится как сумасшедшее, а уже через долю секунды по моим щекам катится солёная струйка страха и облегчения одновременно, потому что теплое, тяжёлое, шумное тело падает прямо на меня и придавливает к матрасу.

Я не могу закричать, не могу произнести ни звука. В этом ударе я впервые слышу не только рикошет мысли «это конец», но и звук чужой, тяжёлой жизни, которая падает рядом.

Сначала я думаю, что пуля — моя, что мне конец, что это уже финал.

Но незнакомец, двигаясь с механической быстротой, как будто привык к таким движениям, срывает с меня упавшего Куликова и трясёт его, чтобы удостовериться, жив ли.

Руки мужчины вонзаются под плечи Куликова, он оттаскивает его с меня, и от соприкосновения влажной, горячей крови с моим лицом у меня пробегает лед, но одновременно в лёгких становится чуть свободнее дышать меньше давления, меньше чужого веса, и я, мокрая и дрожащая, впервые могу сделать глубокий вдох, потому что пуля попала не в меня, а в того, кто столько грозился, что «убьёт».

Я поднимаю глаза и понимаю, что окно под потолком разбито. Значит стреляли откуда-то снаружи. Я снова закрываю глаза.

Воздух в комнате теперь пахнет порохом и чем-то ещё — металлом, железом, человеческим страхом. Мужчина, который вошёл, всё ещё держит пистолет, но руки его уже не дрожат, и в его глазах нет триумфа, есть только работа. Он выталкивает Куликова в сторону и его тень движется на меня.

Я открываю глаза и первое, что я вижу — нож в руках мужчины.

Он хочет убить?

Я смотрю как завороженная и не могу пошевелиться. Я не чувствую ни рук, ни ног. Будто тело перестало принадлежать мне. В груди всё сжимается до боли, как будто кто-то сжал сердце ледяной ладонью и не отпускает. Воздух становится густым, тяжёлым, я не могу им дышать. Мир будто замер, только лезвие ножа блестит в свете лампы, и этот блеск режет мне глаза. Я слышу собственное дыхание короткое, рваное, отчаянное. И понимаю, что если он сейчас сделает хоть шаг, я даже не смогу закричать…