8

Внутренний голос тут же отзывается:

— «Нет, Ева. Тебя это волновать не должно. Ты ему жена — только на бумаге. Его личная жизнь тебя не касается»

Женщина заканчивает накрывать на стол, и уходит. Я всё ещё не могу избавиться от неприятного кома в горле, стараюсь держать лицо нейтральным, но внутри всё сжимается.

Демьян опускается напротив, не торопясь, берёт вилку и смотрит на меня внимательно, изучающе, будто продолжает взвешивать, стоит ли вообще со мной говорить.

— Ешь, — его голос низкий, сухой, безапелляционный, — Здесь тебе никто не будет нянчиться. — Я не хочу есть, — сжимая губы тихо произношу. А к горлу уже подступает тошнота, От его взгляда.

Он склоняет голову набок, хищная ухмылка скользит по губам:

— Ну придётся привыкать делать то, что не хочется.

— Я… Я хочу понять, кто ты. Почему я никогда тебя раньше не видела? Если ты был рядом с моим отцом… Почему он ни разу не говорил про тебя? — Потому что твой отец не светил то, что не нужно было светить. И я — из этой части его жизни.

— Какая у него могла быть часть жизни, о которой я не знаю? — говорю нахмурившись

— Ты многого не знаешь. Ты слишком наивная для этого мира, а Владимир, был умным человеком и всегда разделял личное и бизнес. — он усмехается — криво

— Он мне всегда всё рассказывал… — шепчу я, но уже сама понимаю, что в моих словах слишком мало уверенности…

— И какой у него мог быть бизнес? О котором я ничего не знаю— продолжаю

Демьян откладывает вилку, скрещивает руки на груди и говорит: — Вот и повод начать узнавать. Папочка твой знал, что тебя найдут шакалы, если оставить одну. Поэтому — ты здесь. Привыкай.

Я стискиваю зубы, внутри всё клокочет — страх, злость, непонимание.

— Привыкать? — я резко поднимаю взгляд, голос звучит чуть хрипло, но злость в нём сильнее дрожи. — Привыкать к тому, что меня кто-то держит здесь, как вещь? Или к тому, что меня, оказывается, собирались “сожрать”, а я даже об этом не знала?

Мужчина замирает, в глазах вспыхивает опасный огонь, а уголки губ изгибаются в хищной усмешке. Он склоняет голову набок, чуть прищуривается, и его взгляд будто стягивает с меня последнюю защиту. Я ощущаю, как по спине пробегает холод, но отступать уже поздно.

— Привыкай к тому, что твоя жизнь больше не принадлежит тебе, — его голос по-прежнему низкий, спокойный, но в каждом слове звучит угроза. — И научись закрывать рот, когда не понимаешь, во что тебя втянули.

Я резко подаюсь вперёд, глаза сверкают, хоть внутри всё так дрожит:

— Ты зря тратишь время. Если ты думаешь, что я тут послушно сяду и стану ждать, пока ты решишь, как “распорядиться моей жизнью”… ты плохо знаешь “наивных девочек”.

Он приближается ко мне резко, стол между нами перестаёт быть хоть какой-то границей. Его высокая, тяжёлая фигура нависает, горячее дыхание обжигает кожу, а взгляд буквально прожигает насквозь. На губах скользит опасная, наглая ухмылка, тело напряжено до предела, как у хищника, готового к прыжку.

Я инстинктивно вскакиваю со стула, но он молниеносно сокращает расстояние, наваливается телом, вжимая меня в край стола так, что дыхание перехватывает. Его грудь прижимается к моей, между нами не остаётся ни миллиметра воздуха. Сердце будто останавливается от этой пугающе-порочной близости. Его рука резко и властно обхватывает мою шею, пальцы скользят по коже, крепко, но не больно — достаточно, чтобы я сразу, непроизвольно, приоткрыла рот от неожиданности.

Его тело словно выточено из камня, мышцы напряжены, а в движениях сквозит опасность. Но эта рука на шее… она держит меня крепко, но поглаживание кожи доводит до безумия, разливая горячую, предательскую волну, будто кто-то выливает по позвоночнику расплавленный металл. Я чувствую, как напрягаюсь от страха, возбуждения и паники одновременно. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком опасно.

Он склоняется к моему уху, дыхание обжигает кожу, голос опускается в хриплый, глухой, угрожающий тон:

— Я, сука, не святой. Принцесса, если ты и дальше, блядь, будешь продолжать играть в остроумие, я могу забыть, что обещал твоему отцу держать себя в руках..

Я зажмуриваюсь, внутри всё сжимается, грудь тяжело вздымается, в теле пульсирует напряжение. Но я стою, не отводя взгляда, пусть слёзы уже предательски жгут глаза, а щеки начинают щипать от накопившегося кома боли и страха.

Его взгляд темнеет, он приближается ещё сильнее, зрачки расширены, его губы настолько близко, что я чувствую его дыхание на себе:

— Сразу после похорон на тебя началась охота, — его голос становится ещё ниже, глухой, от него бегут мурашки по спине, — те мрази, которые хотят отжать бизнес твоего отца, хотят убрать и тебя. Потому что знают — после твоей смерти всё автоматом перейдёт к ним.

Я начинаю дрожать. Его пальцы всё ещё на моей шее, но он плавно отстраняется, не давая мне ни секунды выдохнуть.

— Твой батя сам меня попросил заняться тобой, сам! — его голос становится жёстче, — потому что знал — одна ты здесь не вытянешь. Этот грёбаный бизнес сожрёт тебя, как котёнка. И мне плевать, хочешь ты этого или нет- чувствую как его голос становится мягче, но от этого не легче.

Слёзы жгут глаза, гордость рушится, а вместе с ней и моя выдержка. Я не выдерживаю, резко разворачиваюсь и сбегаю из кухни, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот вырвется наружу.

Я влетаю в спальню, захлопываю за собой дверь, срываю замок и просто оседаю на пол, закрывая лицо ладонями. Слёзы сами катятся по щекам, их уже не остановить. Всё тело дрожит, внутри всё переворачивается, страх и отчаяние сдавливают горло.

Как он может так спокойно говорить о таких вещах? Как я вообще оказалась в этом аду? Папа… что ты натворил? Почему ты оставил меня одну среди этих хищников?