41

Просыпаюсь от того, что солнце слепит в глаза, пробиваясь сквозь неплотно задвинутые шторы. У нас солнечная сторона, поэтому если на ночь их не закрыть как следует, о сне можно забыть. Если, конечно, никуда не спешишь. Я — спешу. По крайней мере, так думал. Но, взглянув на настенные часы, понимаю, что график пошёл по пизде.

Перевернувшись с живота на спину, длинно, шумно выдыхаю.

Блядство.

Вот же блядство...

Голова раскалывается. Во рту сухо, как в пустыне.

Написав Лалиеву, что на встречу не приеду, но найду его ближе к вечеру, бросаю телефон на пустующую часть кровати и пялюсь в потолок, прокручивая обрывки вчерашних воспоминаний. Они путаются, распадаются, сталкиваются. И, когда наконец складываются в цельную картину, становится только поганее.

После водных игр были три штрафные рюмки, которые я взял на себя. Не потому, что дохуя герой и решил отдуваться за Даяну, просто, во-первых, хотел снять напряжение, а во-вторых, действительно проиграл. Во всех возможных смыслах.

Я тру лицо ладонями, чтобы взбодриться.

Откидываю одеяло, морщусь и машинально поправляю стояк. Член твёрдый и тяжёлый, хоть сваи забивай. Как будто со вчерашнего ни разу не опал.

Двигаюсь в ванную, чтобы отвлечься от мешанины в мыслях, но толку мало, потому что они лезут обратно. Только уже навязчивее врываются в сознание, особенно та часть, где были стоны мне в губы и бьющая через край отзывчивость.

Перед отъездом Даяна обработала мне царапины на груди и шее, между делом рассказывая про подругу из детдома, которая едва не подхватила бешенство после укуса дворовой собаки. А я сидел, откинувшись затылком к стене, слушал и кивал, как в трансе от её прикосновений, честное слово, почти не анализируя то, что по факту стало ключевым.

Если так хотелось поностальгировать, найти лёгкость в общении и ненадолго откатиться в прошлое, стоило, наверное, позвонить Стёпе. Несмотря на то, что у него вечный затык со временем: болеющая теща, две работы, двое детей...

Просто, видимо, дело не в общении как таковом, да?

А в состоянии. В ощущениях. И в одной конкретной девушке, которая к тому же говорит, что ты ей уже снился.

По инерции лезу в душ, кручу то кипяток, то ледяную воду. Напор лупит по затылку и плечам, возвращая ясность поступкам.

Стыд появляется первым, оседая камнем на плечах. Раздражение — вторым, распирая изнутри и не давая полноценно вдохнуть. А тревога добивает мордой об асфальт, и я зажат между попыткой обесценить случившееся и необходимостью это разрулить.

Верность… блядь, никогда не была для меня проблемой. Я знал, ради чего. Держался принципов. Всегда считал, что брак с Таей — не про запреты, а про выбор, который казался осознанным, очевидным и устойчивым. Поводов изменить было достаточно, но я ни разу ими не воспользовался. Несмотря на привалившее бабло, вседозволенность и два года разлуки, в которые были гулянки с Жорой и Рустамом с такой компанией, что девки шли буквально потоком…

Выключив воду, вытираюсь полотенцем и иду к зеркалу. Вид, конечно, помятый. Под глазами тени. Щетина прилично отросла.

Звонок в дверь не вызывает никакой реакции, потому что я никого не ждал. Даже не вздрагиваю. Тем не менее обматываю бёдра полотенцем и направляюсь в коридор, мимо спальни и гостиной.

В насмешку на меня в упор смотрит портрет с Таей с венчания. Волосы у неё короче, по плечи. Взгляд открытый, наивный. Впрочем, не только у неё. Мы там зелёные, восемнадцатилетние, почти дети, с планами на семью и без мысли, что может быть как-то иначе...

Я уже не помню, кто из нас настоял на венчании.

Меня сложно назвать воцерковлённым, но когда я остался с дедом, мы с ним ходили в церковь каждое воскресенье, за редким исключением. Реже стали ходить, когда он слёг. Мне было шесть, но я слышал перешёптывания воспитателей. Их раздражало, что за мной никто не присматривает и что домой меня чаще всего отводит соседка. Чувствуя, что меня у него могут забрать, я пытался справляться сам, но это было бессмысленно. Однако, те походы в церковь были, пожалуй, лучшим из всего, что хоть как-то давало опору.

Я вижу в глазке Лалиева, поэтому широко открываю дверь и пропускаю его в квартиру, не слишком заботясь о том, что стою перед ним без одежды.

— Тебе телефон для чего, Чернов? — спрашивает он, швыряя папку на тумбу. — Звоню-звоню, а ты трубку не берёшь.

— Был в душе. В себя приходил.

— Получилось? — усмехается Рустам, вешая пиджак и протягивая мне руку, но в последний момент уводя её в сторону. — Ты там в душе случайно не дрочил, ностальгируя по Тайке? М-м?

— Трижды. Но руки вымыл.

— А-а… тогда ладно.

Мы обмениваемся рукопожатием и идём на кухню. Я завариваю кофе, ставлю чашки на стол и ухожу переодеваться, натягивая спортивные штаны на голое тело.

Телефон обнаруживается там, где я его и оставил. На пустующей половине кровати.

Быстро пробегаюсь по входящим и смахиваю их одним движением пальца.

— Что это за царапины у тебя? — спрашивает Лалиев, лениво крутя чашку и прогуливаясь по мне взглядом.

Я хмурюсь, касаюсь шеи и сажусь на высокий барный стул напротив.

— Тонущую собаку спасал, — бросаю в ответ.

По кухне разносится адский хохот. Ожидаемая реакция. Да. Я бы и сам не поверил, но мне, блядь, вообще не смешно.

— Это Тайке потом будешь втирать, не мне. Я и так вижу, что произошло. Она хоть и моя подруга, но ты, по правде говоря, слишком долго держался. Я бы уже давно кого-то жарил на стороне.

Будь я в чуть более собранном состоянии и не будь вчера Даяны — я бы парировал куда увереннее, но сейчас даже сил спорить с ним нет. Хочется стереть себе память. Ещё сильнее — сдохнуть.

Хотя спроси я совета у Рустама, он бы только хмыкнул и посоветовал забыть. Потому что для него измена — это только когда тычешь хуй в чужую вагину. Всё остальное — детский лепет, не заслуживающий внимания.

Лалиев выкладывает передо мной документы. Всё, что он нарыл на Куратора. Сливы по его деловым партнёрам, после которых партнёрами с ним они уже не будут.

Стук в висках мешает как следует обдумать, стоит ли давать этим бумагам ход. Сейчас не до взвешенных решений. Ни в одной сфере. Ни в бизнесе, ни в личном.

— Это будет прямой эскалацией, — предупреждает Лалиев, доставая из кармана брюк пачку сигарет. — Я бы не спешил. Пусть полежит. Можно передать через гонца, что у нас есть козыри.

Номер гонца он вбивает в мой телефон, пока я встаю из-за барной стойки, открываю окно и достаю из верхнего ящика пепельницу.

Квартиру затягивает дымом. Тая бы устроила такой вынос мозга, что сигарета бы в горле встала. Она бы разнесла квартиру в руины, если бы узнала, где я был этой ночью, потому что привыкла быть единственной, как и я привык быть единственным у неё.

Тем не менее назвать это ошибкой, которую хотелось бы отмотать, почему-то не поворачивается язык.

— «Святослав, прошу прощения за беспокойство. Я нашла ваш кошелёк, он у меня. Если будет возможность, оставлю в любой кофейне, какую назовёте», — нарочито тоненьким голосом, с кривлянием, читает Рустам сообщение с моего телефона, а потом вскидывает заинтересованный взгляд. — Слушай, а она сечёт. Официально так. Умничка.

Сердце бьётся, как автоматная очередь.

Я выхватываю мобильный, впиваюсь глазами в дисплей и вижу всплывающее сверху уведомление от... Юли — жены организатора.

Выдыхаю со свистом.

Лалиев, разумеется, интерпретирует это по-своему, советует кидать такие контакты в архив или создавать секретный чат, чтобы было меньше шансов спалиться.

Но проблема в том, что я и сам планирую спалиться, расставить все точки над «и» и признаться Тае, что заигрался в волонтерство настолько, что в какой-то момент просто потерял контроль.