48

— Так, ладно… Пожалуй, мне уже пора, — произносит Амина, отодвигая стул.

Разговор с самого начала не клеится. То буксует, то вообще сворачивает не в ту степь.

Я сижу с каменной рожей и почти не открываю рот. Тая в основном тоже молчит, лишь изредка бросая короткие фразы. Одна Лалиева пытается вытянуть это чаепитие бесконечным трёпом, который у меня в башке давно сливается в сплошной белый шум. Если попросить пересказать, о чём вообще шёл разговор, — я вряд ли выдам хоть что-то внятное.

— Пойдём, отдам тебе картину, которую обещала, — говорит моя жена, поднимаясь из-за стола следом за Аминой.

Кажется, речь идёт о картине с беременной девушкой, написанной на большом холсте несколько месяцев назад на заказ какой-то иностранки. Но что-то не вышло то ли с оплатой, то ли с доставкой. Работа так и осталась у Таи, плавно перекочевав из студии к нам домой.

— Пока, Святик. Может, пересечёмся на выходных. Рус хотел собраться на покер, — напоминает Лалиева, мимоходом касаясь моего плеча.

Буркнув что-то вслед, я наваливаюсь локтями на стол.

Шум голосов глохнет, пока я пялюсь в одну-единственную точку, стискивая челюсти.

Этой точкой становится закат за окном. Вид у нас, конечно, охуенный. Солнце медленно оседает за горизонт, размазывая по воде оранжевые отблески. В другое время я бы, наверное, завис на этой картинке, потому что о такой квартире и таких видах, живя в детдоме, мог разве что фантазировать. Но сейчас внутри какой-то перекос, что хоть закат там, хоть ядерный взрыв — одинаково похуй.

Раздаются шаги, хлопок входной двери.

Я поднимаюсь из-за стола, убираю чашки и машинально приподнимаю крышку сковороды на плите.

На глаз мясо уже дошло до готовности, поэтому выключаю конфорку, прислоняюсь бёдрами к столешнице и расставляю руки по бокам.

Тая возвращается не сразу, оттягивая время в кладовке. А когда всё-таки появляется на кухне — напряжение в воздухе становится почти осязаемым, вязким и тяжелым, как перед грозой.

Всегда… Твою мать, абсолютно всегда, когда мы не виделись неделю-две или дольше, первая встреча ощущалась как долгожданный глоток свежего воздуха. Примерно так, не меньше. Особенно когда жена жарко шептала на ухо, что уже без белья, или смело запускала ладони мне под футболку, не дожидаясь, пока мы доберёмся до спальни.

Но эта встреча — совсем не про облегчение. И уж точно не про удовольствие.

В горле дерёт, когда я выталкиваю из себя вопрос:

— Что, блядь, случилось?

Тон выходит резче и грубее, чем нужно. На автомате. Без задней мысли.

Но Тая не пугается и не удивляется. Просто проходит мимо меня, будоража рецепторы сладковатым запахом духов, и демонстративно утыкается взглядом в полку со специями, пока внутри меня ураганом закручивается раздражение. Потому что, как бы там ни было, молчание — самый отвратительный способ для наказания. Во всяком случае, лично для меня.

— Я хотела задать тебе тот же вопрос, — говорит она чуть тише обычного. — Что произошло за время моего отсутствия, Свят?

По затылку расходится раскатистый гул, как после удара по гонгу.

Делая вид, что с ужином ещё не закончено, Тая снова включает плиту, регулирует температуру и поправляет крышку сковороды, цепляясь за эти бессмысленные действия как за спасательный круг.

— Что хочешь спросить — спрашивай, — глухо предлагаю.

Сердце отбивает дробь, как перед расстрелом.

Я наблюдаю, как Тая монотонно моет под краном зелень, выкладывает её на разделочную доску и мелко нарезает, не поднимая глаз. При этом пальцы у неё едва заметно подрагивают.

Внутренности скручивает в тугой узел.

Ответ, конечно, лежит на поверхности.

Казалось, я и сам смогу начать, признаться и объясниться. Быть честным, как ебаный герой. Но в реальности язык намертво прилипает к нёбу, а все более-менее заготовленные фразы о том, что я просто расслабился и слегка заигрался, рассыпаются в труху ещё до того, как успевают вылететь изо рта.

— Мне сказали, у тебя завязался роман.

Шумно втянув воздух, Тая резко поворачивается ко мне, полоснув взглядом. Я выдерживаю несколько секунд и ненадолго прикрываю глаза, пытаясь сохранить самообладание.

Кто именно стал источником этой новости — последнее, что меня сейчас волнует. Хотя по-хорошему стоило бы начать именно с этого: прощупать, кто и сколько успел рассказать моей жене, и уже от этого отталкиваться.

Я стискиваю челюсти, пока в висках нервно пульсирует:

— Это не роман.

— А что?

Дикость, что мы вообще обсуждаем такие темы, потому что измены и интрижки — последнее, с чем я когда-либо ассоциировал нашу семью. Впрочем, не только я.

На лице моей жены за секунды сменяются десятки, а может, и сотни эмоций. Некоторые из них я вообще вижу впервые. Например, разочарование. Самое хуёвое, что среди них нет ни одной хорошей. Каждая бьёт по мне сильнее любой пощёчины. Поэтому щеки пылают, а в горле встает ком.

— Познакомился с девушкой. Пару раз пересеклись. В том числе в общей компании. По волонтёрке. Она тоже из детдома.

Осознаю, что сглаживаю. Подбираю удобные формулировки, обхожу острые углы. Слишком хорошо понимаю, как люди скатываются в ложь или недоговаривают. Между этим и честностью — всего один шаг.

Тая прикусывает нижнюю губу, возвращается к разделочной доске и спустя пару секунд уточняет:

— Вы вместе учились?

Она впервые сталкивается с тем, что я способен причинить ей боль. А я впервые делаю выбор не в пользу верности, которую ей обещал. Для нас обоих это новый опыт. Не сказать, что полезный.

— Нет. Случайно познакомились, — негромко бросаю. — Так совпало.

Пауза давит. Я не знаю, какие вопросы крутятся в голове у моей жены, но примерно представляю, что ответы на них ей не понравятся, какими бы прилизанными они ни были. Потому что к необходимости делить моё внимание с кем-то — невозможно подготовиться, особенно когда Тая столько лет была центром моей жизни. Ну и потому что она слишком хорошо знает, что растормошить меня на что-то большее, чем вежливость, удаётся далеко не каждой.

— То есть вы случайно оказались в одной койке? Случайно поцеловались? — с недоумением перечисляет она. — И случайно трахнулись?

Звук ножа, мелко рубящего зелень и действующего на меня почти как пытка, — это то, что я теперь надолго запомню.

Потерев ладонями лицо, со свистом выдыхаю:

— Мы не трахались. Только целовались.

— Ясно. Понравилось?

Прошу остановиться, пытаясь хоть немного сбавить градус. Но это бесполезно. Догадки и предположения Таи хоть и не всегда совпадают с правдой, но через раз всё равно летят точно в цель:

— Поцелуй был с языком? Это случайность или тебя реально к ней потянуло? Инициатором был ты?

— Я.

Каждое предложение почти выплёвываю. Осознаю, что всё, что бы ни сказал, звучит убого и тупо. Мне стоило лучше подготовиться. Хотя ещё лучше — просто не доводить до этого.

Как бы там ни было, часть вины трусливо хочется скинуть на Таю. За тот грёбаный приват, который был ни ко времени и ни к месту, но всё же дал толчок дальнейшим событиям. Жаль только, что это ни разу не оправдание. Даже не инструкция к действию. Поэтому этот пункт я осознанно обхожу, несмотря на то, что раздражение током гуляет под кожей.

— Дай свой телефон, — требует жена, опираясь ладонями о столешницу и запрокидывая голову к потолку.

У меня пароль — дата нашей свадьбы. Это никогда не было секретом, как и доступ к моим перепискам. Не могу сказать, что в диалоге с Даяной есть хоть что-то криминальное, но двусмысленностей хватает. Поэтому я безапелляционно отвечаю отказом:

— Нет.

— Почему? Уже подчистил переписку? Или там слишком много нюдсов твоей любовницы? А может, боишься, что она расскажет мне больше, чем ты?

— Не боюсь, — коротко отвечаю я. — Но легче тебе после этого не станет.

Тая смотрит на меня с отчуждением. Черты её лица заостряются, но даже сейчас кажутся мне безумно красивыми. Хоть и недосягаемыми.

— Сними футболку, Свят, — просит почти шепотом.

Опустив руки вдоль туловища, сжимаю пальцы в кулаки.

Разрозненные куски пазла наконец складываются в цельную картину. Стоит почаще напоминать себе о том, что друзья моей жены всё-таки больше её друзья, чем мои. По-другому уже и не будет. Деньги к деньгам. Свои — к своим. Старо как мир.

Тем не менее, я отталкиваюсь от столешницы, цепляюсь за края футболки и резвым движением стягиваю её через голову.

По телу гуляют перепады. Меня швыряет и в жар, и в холод. Снова в жар. В холод. И так по кругу.

Оставшись без верха, теперь уже я отвожу взгляд в пол, как нашкодивший щенок.

Блядь. Когда грудак исполосован царапинами, фраза: «Это не то, что ты думаешь» — звучит не как оправдание, а как жалкая попытка выкрутиться. Но я всё равно говорю примерно об этом. Только в иной интерпретации:

— Это долгая история. Если вкратце — собака расцарапала, когда я вытаскивал её из воды. Она перепугалась и начала по мне карабкаться.

Тая едва заметно вздрагивает и глубоко втягивает воздух. Мне до одури хочется притянуть её ближе. Поэтому, стоит ей пройти мимо к холодильнику, как я, собственно, это и делаю — обвиваю тонкую талию, упираюсь лбом в её лоб и хаотично касаюсь губами виска, скул, щёк...

Никогда ещё жена не казалась мне такой хрупкой и беззащитной. Никогда — такой уязвимой и потерянной.

Сердце колотится, как у испуганного воробья. Тело напряжено так сильно, будто она готовится к удару. Что, в общем-то, так и есть. Потому что после короткого ступора Тая упирается ладонями в мою грудь, начинает вырываться и дёргаться.

— Отпусти, Свят… Просто, чёрт возьми, отпусти. Пожалуйста.

Тиски на талии инстинктивно сжимаются крепче. Я просто чувствую… если сейчас отпущу её, то больше не поймаю.

— Прости… — хрипло прошу.

Извиваясь змеёй, Тая рвано мотает головой и колотит кулаками куда придётся. А у меня настолько атрофированы физические болевые ощущения, что я даже не морщусь, позволяя ей выплеснуть всё, что накопилось. Хоть это и меньшее из того, что я сейчас заслуживаю.

— Мне просто интересно, ты правда думаешь, что я никого из мужчин не привлекаю? — наотмашь бьёт, но словами. — Думаешь, меня никто не хочет? Трогать или целовать? М-м?

Я киваю несколько раз подряд, хотя сама мысль об этом вызывает внутреннее отторжение.

На смену кулакам приходят удары ладонями. Не болезненные. Просто звонкие. Поэтому, чтобы ответить, мне приходится поймать запястья Таи и зафиксировать их за её спиной.

— Давай без этих соревнований, — отчетливо требую. — Просто, блядь, не надо.

Красиво изогнутые губы трогает усмешка.

— Почему? Это же весело — играть в баш на баш. Или думаешь, я не найду с кем? Не найду того, кто давно об этом мечтает? Того, кто годами втайне дрочит на мои сиськи?

Выкрикивая мне это в лицо, Тая срывается на хрип. Есть у неё привычка в пылу ссоры переставать фильтровать мысли и говорить всё как есть. Жёстко. Грубо. Но, сука, достаточно правдиво. Тем самым раскачивая порог моего терпения до предела, за которым я себя не контролирую.

Из отдельных фраз постепенно вырисовывается очевидная картина, что Фролов по-прежнему рядом. Никуда не делся. Всё так же трётся с моей женой, делает намёки, а может, и вполне конкретные предложения.

Прилетает на выставки. Приседает на уши. И если раньше за такое он стабильно получал отказ, то теперь, после моего косяка, перед ним вполне может загореться прямой зелёный свет.

— Потом уже не отмотаешь назад, — цежу сквозь сцепленные зубы.

— Это ты себе напомни, Святик. Не мне, — предлагает Тая. — Я не терпила. Не Амина Лалиева, если ты вдруг что-то перепутал.

Эмоции перемыкает. Я пыхчу, как перегретый паровоз. Но гасить эти эмоции уже некому. Это взаимно, потому что у моей жены разве что пар из ушей не валит.

— Не перепутал, — сухо отрезаю. — Помню, что на уступки ты идти не собираешься. На компромиссы — тоже. На совместные решения — тем более. В нашей семье либо права ты, либо никто. Спасибо. Я это уже давно уяснил.

— Идти на совместные решения чтобы что? — высоко вздергивает подбородок Тая. — Я не собираюсь сидеть дома и рожать тебе детей, пока ты случайно ебёшь каких-то случайных тёлок в случайные дни. Так что, может, даже хорошо, что я когда-то сделала от тебя аборт.

Я получаю мощный удар под дых, из-за чего моя хватка сама собой разжимается.

Возможно, это даже к лучшему — отойти друг от друга на несколько шагов. Или вовсе отпрянуть, чтобы нас обоих не снесло тем потоком дерьма, который мы друг на друга вывалили.

В душе не ебу, как люди уходят в несознанку, но, кажется, именно это со мной сейчас и происходит. Кровь резко приливает к вискам, грудную клетку приваливает чем-то тяжёлым, а сознание затягивает мутной густой жижей, через которую с трудом пробиваются мысли и звуки.

— Что ты, блядь, несёшь? — сипло выдавливаю из себя.

Контакт глаза в глаза прошивает меня насквозь.

Я покачиваюсь, как после контузии, теряя опору под ногами. Тряхнув головой, пытаюсь снова сконцентрироваться на разговоре, который для меня ещё не закончен. Но Тая, судя по всему, считает иначе, потому что пятится к выходу, буквально фоня злостью. С ярко-красными щеками, расширенными зрачками и упрямо вздёрнутым подбородком. И именно в этот момент до меня доходит: всё, что она наговорила, — не попытка размазать меня из-за поцелуя с другой. Вовсе нет. Это правда. Чистая, отрезвляющая правда.

— Сука…

Одновременно с тем, как я остаюсь один, ваза с цветами с грохотом слетает со стола, разбиваясь осколками по полу.

Не особо заботясь о том, чтобы переступить через них, направляюсь к бару и достаю оттуда бутылку японского виски восемнадцатилетней выдержки. Не скажу, откуда она здесь взялась, но, кажется, это был чей-то подарок. Возможно, даже тестя.

На улице темнеет. Я не включаю основной свет и усаживаюсь за стойку в тусклом свете вытяжки над плитой. С раскуроченными вхлам нервами и пустотой где-то под рёбрами. Хотя энергия всё равно носится по телу вверх-вниз с такой силой, будто меня вот-вот нахуй разорвёт изнутри.

Первая доза алкоголя влетает в организм как по маслу. Следом идёт вторая. Потом ещё одна. И ещё. До тех пор, пока меня не начинает мутить.

Помню, как покачивающейся походкой иду в гостевую комнату. Как заваливаюсь в холодную постель. Как отрубаюсь, наконец добившись полного забвения. Как наступает долгожданный провал, который я встречаю почти что с благодарностью.