64

Таисия

«С ума сойти! Как ты вообще достал этот альбом? Их же даже на аукционах почти не найти!» — пишу Сене, получив от него фото подарка, который он привёз из трехдневной командировки.

Это альбом талантливого французского художника, работавшего углём и акварелью. Пять лет назад он умер от сердечного приступа. При жизни избегал публичности, редко давал интервью и почти не появлялся на выставках. После смерти его картины разошлись по частным коллекциям и исчезли из открытого доступа.

Когда-то я часами рассматривала фотографии его работ в интернете, разбирая штрихи, композицию и сочетания цветов. Где-то вдохновлялась. Где-то беззастенчиво училась.

Этот альбом вышел тиражом всего в сто экземпляров и больше никогда не переиздавался. Поэтому мой восторг граничит… с шоком. Потому что это очень давняя мечта. И слишком дорогой подарок.

«Ничего сложного, выиграл в покер», — всплывает на экране ответ лучшего друга.

Я выбираюсь из ванной, оставляя на кафеле мокрые следы.

Надув щёки, тушу аромасвечи, накидываю на плечи халат и выхожу в спальню.

Состояние — ровное. Ни плохо, ни хорошо. Как будто я сделала то, что должна была сделать, но при этом не чувствую ни облегчения, ни сожаления. Ни-че-го.

Возможно, это всего лишь затишье. И делать какие-либо выводы пока рано.

У меня постелено свежее бельё, которое я взбрызнула лавандовым спреем. Оно слегка прохладное и приятно касается кожи.

Устроившись полусидя, я открываю диалог с Сеней и набираю новое сообщение:

«Ты не умеешь играть в покер».

Во всяком случае, насколько мне известно. В шахматы — да, сделал бы любого. В карты — вряд ли.

«Я много чему научился за три года, что мы не виделись, Матросова. Просто у тебя ещё не было возможности это проверить».

Каменную маску на лице трогает улыбка, и та начинает понемногу рассыпаться.

Я поворачиваюсь на бок, глядя на зелёный кружок возле его имени, и ловлю себя на том, что даже несмотря на двусмысленные тексты, после общения с Фроловым грудную клетку не сжимает в тиски, как это бывает после общения с мужем.

А вдруг мы просто переиграли самих себя?

На каком-то юношеском максимализме решили доказать взрослым, что у нас всё получится вопреки прогнозам. Доказали. Только потом выросли и сами не заметили, как стали заложниками собственного упрямства.

«Окей. Я заберу этот альбом, если ты лично покажешь, как умеешь выигрывать в покер. Только на таких условиях. И никак иначе», — пишу лучшему другу.

От нечего делать, пока жду ответ, перехожу к нему в профиль.

У Сени всего одна фотография — где-то на вершине горы и на фоне облаков. Тёмная ветровка, солнцезащитные очки. Длинные волнистые волосы треплет порывистый ветер.

Так как фотография сделана вполоборота, эмоций толком не видно, но почему-то кажется, что он улыбается.

«Говори где и когда, Тай».

«Думаю, у меня более гибкое расписание, чем у тебя».

«То, что ты подстраиваешься под меня, — это что-то из разряда фантастики. Но я вообще-то свободен. Могу увидеться с тобой хоть сейчас. Ты, кстати, чего до сих пор не спишь?»

М-м…

На часах, на секунду, третий час ночи.

Мои волосы влажные. На лице увлажняющий крем. Но сна — ни в одном глазу.

Я не знаю, усну ли вообще или так и встречу рассвет с телефоном в руках, потому что некоторые решения не перестают быть важными только потому, что уже приняты.

«Прости, а ты мне кто? Папочка, чтобы следить за моим режимом сна?», — поддеваю я Сеню.

Долго печатает.

А я уже прикидываю, что ему отвечу.

Не знаю, сколько бы ещё продолжалась наша пикировка, но щелчок входной двери мгновенно пускает по позвоночнику холодок, стирая остатки беззаботного настроения.

Свят старается не шуметь, и в любой другой день я бы этого даже не заметила. Но сейчас — слух обострён до предела. До каких-то недоступных в обычной жизни частот.

Я слышу, как он кладёт ключи на тумбу, как ставит обувь на полку и как в прихожей включается и выключается свет.

Мне кажется, я чувствую больше, чем должна. Например, его настроение через стену. Считываю паузы, напряжение и тяжесть в каждом движении. Будто что-то не просто изменилось, а кто-то слишком сильно встряхнул коробку с пазлами, перемешав детали до неузнаваемости.

Я зачем-то представляю, как муж проходит по коридору, заглядывает на кухню и идёт на свою половину квартиры. Вижу всё удивительно чётко. Одежду, фигуру, походку. Но не лицо. Стоит попытаться представить, хмурится он или нет, трёт переносицу или сжимает челюсти, как воображение тут же даёт сбой.

Это соседство не даёт мне покоя. Действует на нервы. Медленно выматывает.

Казалось бы, время позднее. Нужно постараться отключиться. Тем более завтра в обед у меня запланирована встреча с новым агентом. Но когда спустя час или полтора шаги мужа раздаются возле двери моей спальни, я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Блядь.

Что тебе от меня надо?

Положив телефон на тумбу, я отворачиваюсь к окну и прячу лицо в подушку. Забываю выключить ночник, но как-то похер.

Наверное, меньше всего я ожидаю, что Свят тихо откроет дверь в комнату, пройдёт через неё и опустится в кресло напротив кровати.

Это впрыскивает в вену порцию бодрости, густо замешанной на тревоге.

Сердце колотится, под рёбрами вибрирует, а тело остаётся настороженным, как перед нападением. Но внешне мне приходится контролировать дыхание, веки и ещё десяток мелочей, чтобы не выдать, что на самом деле я не сплю.

Потому что видеть мужа не хочу. Слышать — тоже. Всё, что нужно было сказать, уже сказано.

Не получилось. Переросли. Сломали.

Так… какого чёрта?

Проходит много минут подряд. Сколько именно — не знаю. Наверное, вечность. Я не могу посмотреть на часы, но бок слегка затекает от необходимости лежать неподвижно.

У Свята нет намерения меня будить. А его цели и мотивы тонут в сплошной неопределённости.

Больше всего я боюсь, что он ляжет рядом. Что коснётся меня — не меньше. Удивительно, как быстро всё изменилось и как сложно принять эти перемены.

Меня немного мутит. Сильно качает.

Я просто мечтаю об одиночестве, но не нахожу в себе решимости открыть глаза и спросить, чего он хочет. Как и услышать то, что он может сказать.

Сон не идёт. Хотя я многое бы отдала, чтобы просто отключиться. Пусть бы сидел себе и дальше. Сидел и смотрел, потому что я почти физически ощущаю его взгляд между лопаток.

Я мучаю себя. И мучаю его. Не то чтобы горжусь этим, но какое-то мимолётное удовлетворение всё же испытываю. Правда, ровно до того момента, пока память некстати не подбрасывает воспоминание о том периоде, когда мама привезла меня из больницы. Пустую. Притихшую. Безразличную ко всему вокруг.

Глаза пекут.

Немного дрожу.

Господи, ну почему именно это?

Я лежала у себя в комнате, глядя в потолок, потому что на большее у меня не было сил. Базовые действия выполняла на автопилоте. Иногда — только после напоминаний. Сходить в туалет. Умыться. Почистить зубы. В конце концов, поесть. Но дальше собственной комнаты почти не выбиралась.

Я сказала Святику, что сильно болею. Попросила не приезжать. Придумала целый букет симптомов, чтобы звучало убедительнее.

Он выдержал ровно сутки. А потом всё равно прорвался в дом с пакетом фруктов, на ходу оправдываясь перед моей мамой, которая едва ли не грудью вставала в дверях, не желая его пускать:

— Тёть Лер, я на минуту. Честно. Скоро уйду.

Мама явно ему не верила. Да и я не верила. Но губы всё равно слегка растягивались в улыбке.

На заверения о том, что у меня сложный вирус, Свят не реагировал. Его вообще мало что останавливало. Настойчивость — это то, благодаря чему у нас когда-то сложились отношения. Потому что он пёр как танк, когда я отпугивала его выдуманными парнями. Когда папа был категорически против. Когда на него косо смотрело всё моё окружение.

Свят ворвался в комнату вихрем, несмотря на то что очень старался не шуметь. Кажется, по дороге уронил табуретку, а потом рассыпал яблоки. Но я настолько боялась смотреть ему в глаза, что продолжала лежать, спрятавшись в подушках, пока он сидел рядом с кроватью и ждал моего пробуждения. Хотя мама периодически заглядывала в комнату и строго напоминала, что его минута закончилась уже очень и очень давно.

Я промучила его шесть часов подряд. А когда проснулась, так и не смогла признаться. Проглотила все слова, которые перебирала в голове эти долгие часы, целиком.

Потому что Свят так искренне улыбался и так радовался моему пробуждению, что я просто не смогла сказать о принятом решении. Принятом за нас обоих. Сложном, тяжёлом решении, после которого легче не стало… никому.

Я несколько раз подряд моргаю, глядя на лучи солнца, просачивающиеся сквозь неплотно закрытые шторы.

Уже утро. Рано или поздно зазвонит будильник.

Мне придётся встать и встретиться с мужем лицом к лицу. К сожалению, никто не отменял работу, даже несмотря на то, что я сама могу регулировать свой график.

Первый звонок будильника кое-как отбиваю, вслепую нашарив телефон на тумбе.

Отсчитываю подаренные самой себе пять минут, чувствуя колючий взгляд, который упирается мне между лопаток.

Слышу тяжёлый вдох.

Откуда-то знаю, что следующее слово будет не за мной. Своё, сокрушительное, я уже сказала.

Всё-таки классно было в детстве. Если делал кому-то больно, можно было получить сдачи и считать счёт закрытым.

Во взрослой жизни так не работает. Здесь нет равнозначного обмена болью. Нет способа отмотать назад сказанное или сделанное. Есть только последствия, которые приходится проживать обоим.

Второй звонок будильника вынуждает меня открыть глаза и все-таки сесть в кровати.

Шторы задёрнуты, свет слабо проникает в комнату. Но я всё равно до мелочей рассматриваю мужа.

Он сидит, уперев локти в колени. Голова слегка опущена, пальцы сцеплены в замок.

Уже не мальчишка. Взрослый, состоявшийся мужчина, который сейчас почему-то выглядит немного старше своих лет.

Более серьёзный. Не такой болтливый, наивный и смешной, как раньше.

Когда Свят поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами, внутренности судорожно скручивает, а сердце делает кульбит. На дне его — столько разных эмоций, что я сбиваюсь уже на второй, не зная, какая из них родная, а какая — случайная.

— В чём дело? — спрашиваю с напускным спокойствием. — Ты перепутал, в каком крыле находится твоя спальня?

Свят молчит. Смотрит исподлобья. Так сильно стиснув челюсти, что на скулах ходят желваки. Непривычно дёрганый и напряжённый.

Возможно, я выгляжу точно так же. Или даже хуже. Но желания смотреть в зеркало у меня нет. Как и составлять список причин, по которым я не имею права считать себя единственной пострадавшей стороной, стоя посреди руин собственного брака.

Расцепив пальцы, муж меняет позу и проводит ладонью по лицу.

Сердце болезненно сжимается, а затем расправляется под рёбрами, когда он озвучивает встречное, вполне разумное предложение:

— Давай разведёмся.