69

Самойловы уезжают из кофейни, как только стихает ливень.

Я смотрю вслед маленькой девочке, которая держит отца за руку, с неожиданным умилением.

Теперь мне чуть больше понятно, почему он так терялся. Забывал о расписании, путался в мелочах и с трудом привыкал к роли отца-одиночки. Потому что роль отца не была ему по-настоящему знакома. Разве что в теории.

Мы немного пообщались. Зачем-то договорились перейти на «ты». Оказалось, разница в возрасте между нами не такая уж и большая. Жене — тридцать три, он работает в аграрной сфере.

Я с трудом выталкивала из себя «Женя» вместо привычного «Евгений Николаевич», периодически все-таки оговариваясь. Впрочем, в рабочей обстановке на танцах я всё равно продолжу обращаться к нему по имени-отчеству. А за пределами студии это, скорее всего, был первый и последний раз.

До закрытия в кофейню заглядывает буквально пара человек за латте и чизкейками навынос.

Наверняка их заказы не покрывают даже расходы на электричество за вечер, но я всё равно встречаю каждого клиента радушно.

Вероника любит повторять, что постоянники не берутся из ниоткуда. Сначала они приходят впервые. Потом возвращаются. Затем советуют кофейню друзьям и знакомым, если им всё нравится. Правда, если судить по выручке, где-то в этой схеме всё-таки происходит сбой.

После закрытия «Горького сахара» дождь прекращается совсем.

Я бреду по освещённым улицам, переступая через лужи и почти не глядя по сторонам, хотя Ленка рассказывала, что в городе творится настоящий беспредел. Она в курсе, потому что Армен владеет заведением, где нередко собираются влиятельные люди.

Честно говоря, я слушала вполуха, но вроде как сейчас вовсю идёт передел влияния.

В новостных сводках то и дело мелькают перестрелки, поджоги и задержания. Насколько я поняла, тринадцать лет назад город держал мужчина по кличке Куратор. После его ареста власть быстро поделили между собой местные авторитеты. Но теперь Куратор вернулся и, если верить слухам, намерен забрать всё, что когда-то принадлежало ему.

Тем не менее домой я возвращаюсь уже с удовольствием. Без страха. Без напряжения. С ощущением спокойствия и почти забытого блаженства, когда не нужно никого бояться, чтобы просто принять душ, приготовить ужин или лечь спать.

Домой — то есть в свою собственную квартиру, а не в общагу, откуда я съехала не так давно. Как и говорил Святослав: значит, не твоё. Рано или поздно обязательно подвернётся что-нибудь получше. Получается, подвернулось.

Помимо того, что у нас с ним случился спонтанный секс, воспоминания о котором до сих пор периодически отзываются тягучей негой внизу живота, он вступился за меня перед Толиком и его компанией.

Сама бы я этот вопрос не разрулила. Терпела бы до последнего. Искала бы компромиссы, хотя почему-то этим почти всегда приходится заниматься жертве, а не обидчику.

Возможно, где-то Чернов был слишком радикальным, где-то чрезмерно категоричным, но теперь даже самые адекватные соседи предпочитают держаться от меня подальше, если я заезжаю забрать какие-то вещи.

В квартире тихо и так уютно, что губы сами собой растягиваются в улыбке.

Я снимаю с себя одежду и набираю ванну с пеной, предпочитая отмокать в ней до тех пор, пока на пальцах не сморщивается кожа.

Нащупав на полке телефон, открываю мессенджер и пролистываю непрочитанные сообщения. Их много. Особенно в волонтёрском чате. Юля буквально вопит о помощи с доставкой материалов в детский дом. У меня были мысли выйти оттуда совсем, чтобы не искушать себя лишний раз, но рука так и не поднялась это сделать.

В преддверии нового учебного года у волонтёров полно работы. Тем более что наши орги взяли ещё несколько дополнительных направлений. Завтра планируется поездка, чтобы отвезти мебель для жилых комнат и бытовой инвентарь.

У меня выходной, но я всё равно медлю. А когда становится окончательно ясно, что желающих больше нет, пишу, что буду.

Встреча, на которую мы с Черновым оба приходим, заранее зная, что будем взаимодействовать друг с другом, ощущается волнительно, несмотря на то, что в бусе между нами аккурат посередине сидит Кирилл, вписавшийся в поездку уже после меня.

Воспоминания вспыхивают в моей голове одно за другим. Резкие, глубокие толчки. Ощущение наполненности внутри. Горячее дыхание рот в рот. Сбивчивые стоны, растворяющиеся в поцелуях.

Я машинально свожу вместе колени.

Отмахнуться от них удаётся далеко не сразу. Примерно после первой остановки на заправке.

Но в целом до детского дома мы добираемся довольно быстро — за час сорок. Нас, как и всегда, встречают прямо у ворот и провожают к складу на разгрузку.

Как бы я ни пыталась быть полезной, Святослав раз за разом оттесняет меня плечом от багажного отделения и вручает списки для сверки.

Я смотрю на него с лёгкой усмешкой, но спорить даже не пытаюсь.

Вокруг буса моментально собирается куча детей. Привыкли, что мы не с пустыми руками. Особенно оживляются, когда в ход идут сладости.

Рыжик, которого в прошлый раз наставлял Чернов, так и крутится рядом. То помощь предлагает, то демонстративно хватается за что-нибудь тяжёлое, чтобы произвести впечатление.

Святослав, разобравшись с грузом, отряхивает ладонями припорошенную пылью одежду и жестом подзывает мальчишку к себе. О чём-то спрашивает. Внимательно выслушивает, присев на корточки. А потом взъерошивает и без того растрёпанные волосы цвета спелой моркови.

Рыжик тут же принимается что-то рассказывать взахлёб, размахивая руками и проглатывая окончания слов.

Я не была тем ребёнком, который жаждал внимания или одобрения. Скорее наоборот. Но для воспитанников детского дома особенно важно чувствовать, что они кому-то нужны. Что ими интересуются. Потому что каждому ребёнку нужен значимый взрослый. А когда родителей рядом нет, ценность такого человека возрастает в разы.

— Пойдёмте, мы вас покормим, — предлагает заместитель директора. — Наверное, проголодались с дороги.

На самом деле не совсем, потому что на заправке мы съели по хот-догу и выпили кофе, но попытка отказаться не увенчивается успехом, поэтому мы всё-таки соглашаемся пройти в столовую.

После сытного обеда, состоящего из куриного супа, макарон по-флотски и компота с вафлями, каждому из нас вручают очередную почётную грамоту.

Обратно едем молча. Разве что Кирилл время от времени разбавляет тишину какими-нибудь вставками из прошлого.

— По-моему, нас не так вкусно кормили в детстве, — рассуждает он, переводя взгляд с Чернова на меня.

Я откидываю затылок на подголовник сиденья, устраивая локоть на дверце.

За окном мелькают поля подсолнухов и небольшие посёлки. Солнце уже садится за горизонт, окрашивая небо в розовые и оранжевые цвета.

Красиво…

— Может, это потому, что ты всё время был голодным и ел быстрее, чем успевал понять, вкусно или нет? — предполагаю я.

Кир смеётся и кивает.

— Не исключено, — признаёт он. — Кстати, выкините меня, пожалуйста, не доезжая до города. Хочу ещё к своим мелким заскочить. Они временно гостят у тёщи.

Я выхожу из салона, чтобы дать ему выбраться, а потом возвращаюсь на своё место, стараясь не зацикливаться на том, что оставшуюся часть пути нам со Святославом предстоит ехать вдвоём.

В конце концов, не в первый раз.

Он не сильно разгоняет бус, удерживая руль одной рукой и поглядывая по сторонам, когда мы проезжаем мимо церкви и старой заброшенной заправки с выцветшими синими стенами.

— Давай остановимся? — предлагает Чернов, бросая на меня быстрый взгляд.

Я нервно жую губу.

Внутри всё переворачивается вверх тормашками и обратно уже не собирается.

Несмотря на то, что о нашем сексе я не жалею, Святослав, возможно, жалеет. Хотя мне очень не хотелось бы, чтобы это было так.

За его мысли и эмоции я отвечать не могу, потому что они априори приправлены чувством вины, сломанными принципами и внутренним конфликтом, масштабы которого можно только предполагать.

Наш секс ощущался… примерно как название кофейни — «Горький сахар». Такой же сладкий на вкус и немного горький в послевкусии. И я до сих пор не знаю, чего в нём было больше.

— Да, давай, — соглашаюсь после недолгих раздумий.