70

Чернов паркует бус на обочине сразу за церковью, в небольшом кармане у дороги, которая плавно огибает лиман.

Людей здесь нет.

Тишина — почти осязаемая.

Закат такой яркий, что вода переливается всеми его красками, как огромное зеркало.

Мне красиво. Очень. Хочется сохранить в памяти каждую мелочь. Возможно, запечатлеть на телефон, но немного попозже, когда солнце чуть ниже уйдет за горизонт.

Я потуже затягиваю съехавшую с волос резинку. Твёрдо решаю ни за что не признаваться Святославу в том, что у меня сегодня день рождения. Не хочу напрашиваться на поздравления или ставить его в неловкое положение. Но в этом определённо что-то есть... Когда-то я встретила рядом с ним его день рождения, а теперь он проводит со мной мой.

Я запомню. Честно. Если не на всю жизнь, то до тех пор, пока не найду, чем затмить это событие, хотя задача будет не из простых. И дело вовсе не в том, что я склонна преувеличивать или романтизировать. Нет. Просто некоторые моменты становятся особенными ещё до того, как успевают закончиться.

У меня не было глобальных планов на вечер. Я вообще не любительница отмечать дни рождения с размахом. Даже дату скрыла во всех соцсетях и мессенджерах, чтобы не получать дежурные открытки по напоминанию приложения.

Накануне мы собирались сходить с Ленкой в ресторан, но она без проблем согласилась перенести встречу, как только я вызвалась поехать в детский дом.

У лимана слегка пахнет тиной — совсем не отталкивающее.

Песок — светлый, даже белый, будто привезенный откуда-то с тропического острова.

Я иду следом за Черновым, глядя себе под ноги, но время от времени всё равно поднимаю взгляд, задерживая его то на широкой спине, то на выразительном профиле, когда он оборачивается проверить, не отстала ли я.

А я не отстаю. Просто иногда отвлекаюсь.

Солнце подсвечивает длинные угольные ресницы — неприлично длинные, как для мужчины, — небольшую горбинку на носу и упрямый изгиб губ.

— Что ты подарил Рыжику? — негромко интересуюсь.

Прежде чем нас отвели в столовую, я заметила, как мальчишка что-то прячет в карман, а потом украдкой достаёт и рассматривает. Что именно там было, я так и не поняла. Но судя по всему, это было что-то ценное.

— Ему понравился мой крестик, — поясняет Чернов, выводя нас к деревянной беседке, спрятанной в зарослях камыша. — Вот и оставил ему.

От воды тянет прохладой.

Я осматриваюсь по сторонам и прислоняюсь бёдрами к спинке скамьи, используя её как опору. Руки кладу по обе стороны от себя.

Святослав располагается рядом, повторяя мою позу.

Края наших ладоней слегка соприкасаются. Меня коротко прошивает током. Совсем чуть-чуть — ведёт. Но это контролируемое состояние, не способное всерьез выбить из колеи.

Мы близко.

На нас несколько слоёв одежды, тем не менее я слишком отчетливо помню, как это — когда его разгорячённая кожа вплотную прижимается к моей. Когда между нами не остаётся ни сантиметра свободного пространства, а любое движение рождает волнующее трение, которое хочется растянуть как можно дольше.

У меня не было ни единого шанса противостоять этой близости. Ни напору, ни силе. Какой-то неуправляемой стихии, которую можно было усмирить только нежностью и лаской в ответ. Удивительно, но именно в этом контрасте мы каким-то образом дополняли друг друга.

— Я бы свой не отдала, — говорю, касаясь пальцами украшения, спрятанного под футболкой. — Мне его ещё бабушка купила... Она часто ходила в церковь и меня за собой таскала. А я половины слов из молитв не понимала и повторяла что-то вроде: «От чинаж».

Это сейчас смешно, а тогда мне казалось, что я всё делаю правильно. С очень серьёзным видом. Вокруг стоял такой гул, что я вообще не различала, кто и что говорит, поэтому подхватывала как слышала.

— А как надо? — подтрунивает Чернов. — Я тоже в детстве примерно так и молился.

Наши взгляды обращены прямо, но боковым зрением всё равно замечаю его улыбку, от которой сердцу становится тесно. Улыбаясь при этом сама и чувствуя удовлетворение… даже не занимаясь сексом. Хотя и заниматься им, и разговаривать, и молчать со Святославом мне нравится ничуть не меньше.

— Тебя тоже водили в церковь? — спрашиваю с любопытством.

— Да. Иногда с дедом ходил.

— Меня прямо силой заставляли. Рано утром. Каждое воскресенье. Сначала церковь, потом рынок. Но воспоминания об этом остались такими тёплыми и щемящими, что после них я никогда не хотела, чтобы меня забрали в другую семью.

Глаза начинает щипать, поэтому я опускаю взгляд, шаркая кроссовком по песку и сбиваясь с мысли.

Это не лукавство. Правда не хотела. Даже когда в детский дом приходили потенциальные приёмные родители и присматривались к детям, я старалась держаться подальше и лишний раз не попадаться им на глаза.

Не сказать, что за подростками стояла очередь. Но были и те, кто не хотел возиться с младенцами. Хотя вряд ли я приглянулась бы, потому что и на девочку толком не смахивала. Лет до пятнадцати ходила в мешковатой одежде, коротко стриглась и выглядела так, будто всё свободное время посвящала футболу.

— А я хотел, — признаётся Святослав, похлопывая себя ладонями по карманам в поисках сигарет. — Не знаю зачем — хотел. Но не пользовался спросом.

Он смотрит на меня, повернув голову, и я вскидываю свой взгляд, ощущая, как сердце пропускает удар.

На нём серые спортивные штаны и свободная футболка, облепляющая тело от порывов ветра.

Густая щетина, коротко стриженные, как у бойца, волосы.

В глубоких тёмных омутах вспыхивают озорные искры. Люблю это его настроение. Оно пробирает до дрожи. Иногда обезоруживает меня до невозможности. С самого первого дня нашего знакомства.

Я перебираю в голове слова, которые должна сказать, но все они кажутся пустыми и неправильными. Совсем не теми, которые нужны конкретно сейчас. К тому же не отражающие и доли того, что я чувствую.

— Кстати, спасибо за помощь с квартирой, — выталкиваю наконец из себя.

Я уже благодарила Чернова в сообщениях, но при личной встрече это почему-то кажется важнее.

В ту ночь, когда мы переспали, я не ночевала в общаге, а остановилась в гостинице. Уже утром со мной связался риелтор и не отставал до тех пор, пока не подобрал подходящий вариант с учётом моего бюджета. Для этого пришлось объехать полгорода. А квартира, которую предлагала подруга Ленки, к слову, оказалась с подвохом в виде долгов по коммуналке и ареста на имущество.

— Да за что, — пожимает плечами Святослав и переводит взгляд на лиман. — Ты сама накопила на квартиру. Честным трудом. Я только номер риелтору подкинул.

Преуменьшает ли он свою роль в этой истории? Определённо.

Это не про услугу. И не про деньги. Скорее про заботу, о которой я не просила, но всё равно её получила.

Считаю ли я, что наше знакомство и всё, что последовало за ним, было глупостью? Конечно, нет.

Тысячу раз нет.

Чернов задумчиво слушает, пока я рассказываю о том, что уже успела переоформить документы, подключить интернет и выбрать шторы в спальню.

Солнце плавно спускается к горизонту, но достать телефон прямо сейчас кажется каким-то кощунством, потому что я откуда-то знаю, что этот разговор, если не последний, то один из последних. А мне его уже мало. Катастрофически.

— Даян, — нарушает тишину Святослав, когда я замолкаю. — На днях я выйду из волонтёрского чата. К сожалению, больше не смогу откликаться на просьбы о помощи.

Это ожидаемо, но в грудную клетку всё равно прилетает чем-то тяжёлым. Куда-то в область солнечного сплетения, сбивая дыхание и вынуждая делать короткие, частые вдохи, чтобы не задохнуться.

Не могу себе объяснить, почему так реагирую. Это не разочарование. Скорее какая-то необъяснимая тревога, у которой нет ни логики, ни внятной причины. Ничего, что объективно меня не касается.

— Хорошо, тогда я не буду выходить, — вдавливаю пальцы в дерево. — Тем более в следующем месяце закрывается кофейня, времени станет чуть больше. Хотелось бы проводить его с пользой.

Я стараюсь звучать бодро, но получается из ряда вон плохо.

Чернов разминает шею ладонью, прячет руки в карманы и шумно выдыхает. Не смотрю, но почему-то уверена, что уже не улыбается.

— В мужской клуб только не возвращайся, — просит он. Без нажима, без нравоучений. Просто просит. Возможно, опять с заботой.

Я усмехаюсь, хотя шутка не кажется такой уж смешной. Наверное, сейчас меня вообще мало что способно рассмешить. Даже самый удачный анекдот.

— Почему это?

Что тогда, в первый выход, что сейчас — я искренне рада, что моим клиентом оказался именно он. Клиентом, эмоциональная связь с которым ощущается крепче и глубже, чем следовало бы. Хотя, может, всё дело в том, что мы оба детдомовские и в какой-то момент просто почувствовали себя чуть менее одинокими рядом друг с другом. Во всяком случае, я — точно.

— Просто побереги себя, ладно?

В горле появляется ком, но я с трудом проглатываю его, сохраняя спокойное выражение лица.

Количество наших встреч можно пересчитать на пальцах одной руки, тем не менее мне кажется, что я знаю Святослава гораздо дольше, если не всю свою жизнь.

Мне хочется, чтобы у него всё сложилось. Чтобы он был счастлив. Чтобы у него не было проблем по любой из причин. Я ведь могу желать этого в свой день рождения?

Оттолкнувшись от спинки скамьи, достаю телефон из переднего кармана штанов и навожу камеру на лиман, над которым уже едва тлеют последние отблески заката. Поздно, но плевать.

Шёлковая резинка всё-таки слетает с волос.

Ветер тут же подхватывает их и треплет в разные стороны.

Я чувствую пристальный взгляд, направленный куда-то между лопаток, почти как прицел. Всё потому, что на последний вопрос так и не ответила ничего конкретного. Ни да, ни нет.

Но что тут ответишь? Что вся моя отчаянность и сумасбродность закончилась на нём?

Я успеваю отойти шагов на десять вперед, а обратно возвращаюсь так, будто к ногам привязали гири. Медленно. Через сопротивление.

Чернов стоит на том же месте. Подбородок чуть приподнят. Челюсти крепко сжаты. Руки в карманах, ноги поставлены на ширину плеч.

— Что? — переспрашиваю, хотя память меня редко подводит.

Я слышу ту же просьбу-вопрос, но уже произнесённую более требовательно. От этого за рёбрами становится одновременно тепло и больно.

Остановившись совсем близко, касаюсь ладонями твёрдого живота сквозь ткань футболки и мысленно списываю эту вольность на то, что имениннице сегодня можно чуть больше. Я не визуал, скорее кинестетик. Больше по объятиям, запахам, ощущениям. Но то, как Святослав выглядит без одежды, могу воспроизвести с точностью один к одному.

Потянувшись к моему лицу, он убирает за ухо лезущую к глазам прядь волос. При этом смотрит, смотрит, смотрит. Будто выворачивает наизнанку душу.

Потому что помимо того, что у меня сегодня день рождения, есть ещё кое-что, в чём я ему так и не признаюсь. Хотя уверена: это чувствуется.

Я прижимаюсь щекой к его ладони. Чернов поглаживает скулу большим пальцем, вызывая по коже россыпь мелких мурашек.

Прикрыв глаза, тихо ему обещаю:

— Не волнуйся, танцевать в мужском клубе я больше не буду. Мой первый и самый лучший танец был только для тебя.