71

Таисия

— К-хм. Мне нужно отойти, — отец резко отодвигает стул и поднимается из-за стола. — Вы пока ешьте. Меня не ждите.

Я откладываю вилку с ножом, провожаю его взглядом и, когда он скрывается в коридоре, вопросительно смотрю на маму.

У нас семейный ужин без всякого повода. Стол красиво сервирован. Белоснежный фарфор, льняные салфетки с вышитым логотипом бренда. В центре — композиция из цветов, выращенных в саду дома.

Всё вроде бы ничего, но уже в третий раз за полтора часа отец прерывает ужин, потому что к воротам подъезжают какие-то коллеги или знакомые, с которыми срочно нужно «перетереть вопросы». Каждый такой разговор затягивается, поэтому начинает казаться, что до десерта мы сегодня так и не доберёмся. Не сказать, что я голодная, просто начинает нервировать.

— Это длится уже давно, недели две-три точно, — растерянно отвечает мама. — У Лёни что-то случилось. Что именно — не признаётся. Но видно, что места себе не находит.

Я без особого аппетита ковыряю рыбу, почти не чувствуя вкуса, и слушаю о том, что отец стал дёрганым и плохо спит. В основном благодаря снотворному.

Я тоже дёрганая и плохо сплю. Но дела у меня идут хорошо. Рабочие, не личные.

В личном — полная неразбериха, в которой, я уверена, правильных решений попросту не существует. Во всяком случае, таких, каких бы мне хотелось. Поэтому я застряла где-то между прошлым, которое никак не отпускает, и будущим, которое пока выглядит слишком размытым.

Это состояние немного стабилизирует. Не сказывается на концентрации или творчестве. Тем не менее я скинула два килограмма, хотя никогда не боролась с лишним весом.

Мы с мужем так и не подали на развод. Нас вроде бы больше нет, но точка в многолетней истории до сих пор не поставлена.

Я никак не могу заставить себя поставить её первой. Жду, что Свят сделает это сам. А пока тешу себя мыслью, что раз она не поставлена — это ещё не конец. Несмотря на то, что красивая история о любви уже забрызгана уродливыми темными кляксами, которые невозможно стереть, сколько ни три.

Вещи, которые я упаковала мужу в коробки, так и стоят в прихожей. Часть он забрал, но я струсила, когда была предупреждена о его приезде, поэтому уехала в студию. А когда вернулась — немного выдохнула, увидев, что некоторые коробки остались на месте. Мне почему-то показалось, что это не просто так. Что это своего рода знак. Отсрочка.

Не знаю.

Может быть, признание того, что мы оба банально растягиваем время. Потому что на самом деле никто из нас этого не хочет. По крайней мере, мне почему-то легче считать, что муж не хочет этого даже больше, чем я.

— Ну мам, по-моему, ты себя слишком накручиваешь, — предполагаю я, потянувшись за стаканом с соком.

Сколько себя помню, мама всю жизнь побаивалась отца. Нет, он не поднимал на неё руку и не унижал её. Но за тридцать лет брака она привыкла жить с оглядкой на его разрешения. Во всём — в покупках, поездках, планах. Что скажет папа, если она задержится у подруг? Забудет о чём-то предупредить? Или просто поставит перед фактом? А уж если что-то скроет — и вовсе страшно представить.

Я всегда радовалась, что Святик у меня другой. Более нежный и внимательный к моим чувствам. Более открытый и настоящий. Склонный искать компромиссы, а не продавливать своё мнение во что бы то ни стало. И самое главное — рядом с ним я могла быть собой. Неидеальной, капризной, слабой и уязвимой. Разной.

Могу ли я твёрдо сказать, что легко его отпустила? Конечно нет. Иначе бы до сих пор не просыпалась по ночам с мыслью о том, что где-то в этом городе, на расстоянии вытянутой руки, есть человек, с которым мы успели прожить маленькую жизнь внутри одной большой.

— Что у нас на десерт, Лер? — врывается в гостиную отец, смахивая со лба выступившую испарину. — Неси, пожалуйста. От рыбы меня уже тошнит.

Стоит маме выйти, как он садится на стул, опирается локтями о стол и окидывает меня внимательным, цепким взглядом.

Транслируемое волнами раздражение буквально звенит в воздухе.

— С Лалиевыми чтобы я тебя больше не видел, Тася, — говорит отец тоном, не терпящим возражений. Будто мне до сих пор шестнадцать.

Я хмыкаю, прокручивая на пальце обручальное кольцо. Оно болтается из-за скинутого веса. Нужно либо снять его, либо отнести в ювелирку уменьшить размер. Но какой в этом смысл?

— С чего вдруг?

— Потому что гондон. Этого достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов?

Недостаточно, разумеется. Но я не спорю, потому что с Лалиевыми не контактирую с тех пор, как Амина раскрыла мне правду о муже.

Лицо папы слегка багровеет. Руки едва заметно подрагивают. Видимо, ситуация действительно критичная, раз из его уст слетают ругательства, которыми при мне он обычно не разбрасывается.

— Я с ними уже давно не встречалась, — заверяю его. — И не буду, если всё настолько серьёзно.

— Настолько, — отрезает отец, комкая в руке салфетку. — Тебя Свят заберёт?

Внутри что-то обрывается, потому что, несмотря на то, что мы не живём вместе уже почти месяц, я так и не привыкла к тому, что после ужина у родителей он меня не заберёт. Сам почти никогда не присутствовал. Но всегда забирал. За очень редким исключением.

А я ехала в салоне, немного пьяненькая от вина, и пересказывала ему все новости подряд.

— Нет, не заберёт, — бросаю в ответ.

— Почему?

— Потому что я на машине. А что?

Голубые глаза отца, которые достались мне по наследству, темнеют до насыщенно-синего цвета. Вообще я во многом на него похожа — только в женской версии.

В молодости папа был настоящим красавцем. Чем-то напоминал голливудского актёра: правильные черты лица, ослепительная улыбка, светлые от природы волосы, которые сейчас он стрижёт под ноль.

— Ничего, — хмыкает себе под нос. — Мне вас учить, как мириться, или сами разберетесь?

— Мы не ссорились.

Не ссорились. Просто разводимся. Просто изменили. Просто наделали гору ошибок. Просто и одновременно слишком сложно.

Я изображаю невозмутимость. Тонко убеждаю, что не стоит. Что в целом похер. Что не кровоточит и не мешает. Но, видимо, отыгрываю не настолько убедительно, потому что отец разве что не смеётся мне в лицо.

— Вот так всю жизнь доказываешь, что тянешь и что достоин. Сносишь вещи, из-за которых другие мужики давно бы ушли. Получаешь по морде от людей отца своей возлюбленной. Будучи отпижженным до кровавых соплей, отключаешь инстинкт самосохранения и добиваешься своего, а потом оказывается, что даже этого может не хватить, чтобы остаться вместе. Обидно, наверное? Как думаешь?

Плеснув себе на самое донышко коньяка, отец делает небольшой глоток и морщится.

Это риторический вопрос, не требующий ответа. Но я бы всё равно не ответила, потому что язык почему-то намертво прилипает к нёбу.

Воспоминания звучат буднично, как что-то незначительное. Подумаешь, здоровые лбы отмудохали несовершеннолетнего парня-детдомовца, за которого некому было вступиться.

Я впервые слышу об этом. Что разговоры тет-а-тет были — знаю. Что применяли силу — нет.

Меня потряхивает. Растрёпанные в хлам нервы делают меня невыносимо чувствительной. Внутренности скручивает жгутом.

Мне больно за мужа. За того шестнадцатилетнего Святика, который искренне верил, что за любовь нужно бороться.

— Ты бы хоть попрощалась с ним, Тася, — продолжает сыпать советами отец, наливая вторую порцию коньяка. — Времена в городе нынче не из простых. Взрывы, поджоги, подставные ДТП. А твой Святик и без того ходит по краю.

Я хочу хрипло спросить почему, но этого не требуется. Отец и без того пускается в длинный монолог, не давая мне вставить ни слова.

Тон хлёсткий, с нотками нравоучения.

Какими бы сложными ни были наши отношения, отец никогда по-настоящему меня не отчитывал и не наказывал. А теперь, кажется, делает и то и другое. Во всяком случае, щёки горят так, будто по ним надавали пощёчин.

— Что смотришь? — кривовато усмехается он. — Не знала, что на твоего хорошего мальчика ещё с семнадцати лет были заведены дела толщиной с энциклопедию? Или не догадывалась, что Грек не меценат и поначалу башлял ему огромные деньги вовсе не за заполнение накладных? Мальчик, отлично владеющий боксом и по уши влюблённый в девочку-принцессу, которой нужно соответствовать — это человек с очень серьёзной мотивацией.

По позвоночнику струится пот.

Мне так жарко, что ворот блузки кажется удавкой.

— Ты сам привёл его к Греку, — сипло проговариваю.

— Привёл. Но не заставлял его принимать те решения, которые он принимал потом. Ты же не думала всерьёз, что в порту можно заработать на машины, квартиры, украшения и путешествия исключительно по белым схемам? Нет, конечно, Тась. Ты же у меня не настолько глупая, правда?

Не просто глупая — дура дурой. Потому что слишком многое оказывается совсем не таким, каким я привыкла это видеть.

Голова идёт кругом от обилия информации.

У меня не стыкуется. Диссонанс. Будто речь идёт о двух разных людях.

Залпом осушив стакан с соком, я с трудом проталкиваю воздух в лёгкие.

— У Святослава такой послужной список, что отмыться было бы настоящим чудом, — продолжает рассуждать отец. — Хотя после смерти Грека он пытался. Честно пытался.

В гостиную заходит мама, рассказывая о том, что тирамису не удался, потому что крем почему-то не держит форму. Она посмеивается, разбавляя густое напряжение между нами. А я раздражаюсь. На всех, кроме себя. Хотя прекрасно понимаю, что сама далеко не святая.

— Не делай вид, что ни при чём, пап, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Что это не ты все двенадцать лет провоцировал и унижал моего мужа. Выискивал в нём недостатки и вставлял палки в колёса. Пытался указать ему на его место, которое, конечно же, блядь, было не рядом со мной.

Мама осекается, застывая на полпути и, кажется, понимая, что немного не вовремя со своим тирамису. На фоне происходящего её проблема выглядит до нелепого незначительной.

Крем поплыл? Да и плевать на этот крем.

— Тон свой сбавь, Тася, — одёргивает отец.

Он хвалит обескураженную маму, забирая у неё из рук креманку с десертом.

Возвращает мне уже не такой жёсткий взгляд, как до этого. А мне кажется, что меня до сих пор хлещут его слова.

— Сделай что-нибудь, — глухо прошу.

Пожалуйста.

— Что? — переспрашивает папа, делая вид, что не понял.

— Сделай что-нибудь. Помоги ему. Как-нибудь. У тебя же есть для этого все возможности, — настаиваю я.

Мама ставит передо мной креманку. Пытается погладить по спине, но я качаю головой, давая понять, что не нужно.

За всю свою семейную жизнь я не помню ни единого случая, чтобы звучала так жалко и о чём-то таком просила. Мы справлялись сами. Я думала, что нормально справлялись. Искренне считала, что удача нам улыбается, обстоятельства благоволят, а всё хорошее, что у нас есть, — результат трудолюбия и взаимной любви.

Как бы не так.

— У меня самого проблем выше крыши, — чеканит отец. — Повторяю: сейчас не лучшие времена. И если ты думаешь, что я в чём-то порядочнее или чище, спешу тебя расстроить.

Скрипнув стулом, я встаю из-за стола и направляюсь на выход. Я приехала сюда за утешением, а получила ещё больше поводов не спать по ночам и мучить себя бесконечными мыслями.

— Тася, а как же десерт? — летит вдогонку голос мамы.

Я взмахиваю рукой, ускоряясь.

Мне никогда не было настолько душно в родительском доме и никогда не было здесь так паршиво. Поэтому я буквально вылетаю на улицу, делая долгожданный глоток свежего воздуха и больше не пытаясь подавить желание заплакать.