72

Обычные способы разгрузить нервную систему больше не работают. Даже рисование уже не увлекает настолько, чтобы перестать раскладывать по полочкам десять лет семейной жизни.

Разговор с родителями крутится в голове на повторе. По кругу.

Можно попробовать ещё спорт, секс или долгую пешую прогулку. Но вряд ли это поможет.

Оказывается, не только я жила в дисбалансе, скрывая от мужа собственные ошибки, от которых периодами становилось тошно. Особенно когда он просил родить детей и пытался обозначить сроки. Потому что, наверное, невозможно бесконечно мириться с мыслью о том, что рядом с любимым человеком никогда не сбудется то, о чём ты мечтаешь. Рано или поздно перестаёшь убеждать себя, что тебе это не так уж и нужно. Нужно, блядь.

Но, оказывается, и он жил с таким же внутренним конфликтом. Утаивал проблемы с работой, из кожи вон лез, чтобы я ни в чём не нуждалась. Шёл на риск. Переступал через собственные принципы.

Получается, каждый из нас молча нёс свой груз, считая, что так будет лучше для другого. А по факту — это никого не спасло.

Я выхожу из мастерской, на ходу вытирая щёку, испачканную краской. Картина для интерьера нового ресторана испорчена настолько, что проще начать заново. Жаль, конечно, потраченного времени и материалов, но такое иногда случается.

Сняв с себя рабочую одежду, я забираюсь в душ и долго стою под горячими струями воды, машинально соединяя пальцем капли на плитке.

У нас со Святом не раз и не два были разговоры о его прошлом. Я прекрасно знаю, что он пережил в детстве: алкоголизм родителей, домашнее насилие, а потом — убийство матери отцом. Быть похожим на него было для Свята самым страшным кошмаром. Но, оказывается, далеко не все преступления рождаются из жестокости. Некоторые — из любви. Именно поэтому им так легко находятся благородные оправдания, а грань дозволенного тем временем незаметно смещается.

Я выбираюсь из душа, когда воздух в ванной становится густым от пара. Зеркало запотело. Экран телефона — тоже.

В уведомлениях два пропущенных звонка. Один, более ранний, — от мужа. Второй — от мамы.

Чего хочет мама, я примерно представляю. Спросить, как у меня дела и добралась ли я домой. Чего хочет муж — боюсь, тоже.

Прежде чем разводиться, нам всё равно придётся обсудить формальности. Возможно, он уже нашёл адвоката. Возможно, я уже готова к этому разговору, хотя отец если и не развернул мою категоричность на сто восемьдесят градусов, то градусов на сто — точно.

Немного подумав, я нажимаю на кнопку вызова рядом с контактом «Мой Святик».

Под ложечкой неприятно тянет.

На аватарке — фотография пятилетней давности, где у него над верхней губой краской нарисованы гусарские усы. У мужа на меня тоже стоит смешная фотография — на ней я сплю в обнимку с огромным плюшевым гусем.

На то, чтобы переименовать «Мой Святик» в «Не мой Святик», так и не хватило духу.

Я слушаю длинные гудки в динамике, протирая запотевшее зеркало и разглядывая своё слегка заострившееся лицо с тёмными кругами под глазами.

Муж не берёт трубку. Гудки обрываются, так и не сменившись его голосом.

Я блокирую телефон, сушу волосы и направляюсь в спальню, чтобы одеться, потому что в стенах собственной квартиры мне вдруг становится слишком тесно и неуютно. А ещё я знаю, что не усну. Даже если, как папа, закинусь снотворным.

Спустившись на подземную парковку, я сажусь в машину, опускаю стёкла и медленно выезжаю на улицу.

Вечерний город бурлит жизнью, особенно в центре. Несмотря на то, что сезон подходит к концу, туристов всё ещё много. Они сидят на летних верандах, смеются и строят планы, а мне кажется, будто я существую с ними в абсолютно разных ритмах.

Я не пытаюсь позвонить мужу повторно, но, спустившись к морю и проезжая мимо порта, слегка сбрасываю скорость.

Были времена, когда я таскалась к Святику на работу почти как к себе домой. Приходила, устраивалась на скамейке возле админкорпуса и терпеливо ждала, когда он закончит смену. А потом мы ели шаурму или мороженое. Ходили в кино или бесцельно сидели у моря, разговаривая обо всем подряд.

Со временем это стало редкостью. У меня появилась своя работа, свои увлечения, выставки и перелёты.

Сложно сказать, когда я была здесь в последний раз, но привычный маршрут вспоминается без труда. Особенно после того, как у въезда замечаю припаркованный Порш мужа.

Я паркую свой — сразу за его, потому что остальные места уже заняты. В основном — фурами, которые либо привезли груз, либо ждут своей очереди на погрузку.

За высоким сетчатым забором высятся контейнерные площадки, складские ангары и техника. Даже ночью здесь все в движении — вокруг снуют разнорабочие в форме со светоотражающими полосами.

Я подхожу к турникету на проходной, громко здороваюсь и улыбаюсь охраннику. Кажется, он узнаёт меня, потому что почти ничего не спрашивает и без проблем пропускает на территорию.

У Свята свой кабинет — в стороне от административного здания. Раньше он принадлежал Греку. Отсюда удобнее контролировать процессы и при необходимости быстро выйти на площадку.

Гул техники немного стихает, когда я огибаю одноэтажное здание диспетчерской. В мои шестнадцать это место меня завораживало. Теперь оно хранит слишком много воспоминаний о первой любви, чтобы не вызывать противоречивых чувств.

Я подхожу к двери кабинета и дёргаю ручку. Заперто.

Прислонившись спиной к стене, бросаю взгляд на часы.

Свят редко сидит на одном месте. Большую часть времени он проводит на терминале, контролируя работу, поэтому рубашку и костюм надевает только тогда, когда запланированы встречи с партнёрами.

Сложно сказать, что именно привлекает моё внимание в соседнем складе. Может быть, интуиция.

Я слегка прищуриваюсь, делаю несколько шагов и замираю у приоткрытых ворот, из которых пробивается узкая полоска света.

Интересно, это здесь был пожар или нет?

Чем ближе я подхожу, тем тяжелее становится переставлять ноги. Колени слабеют, а пульс стремительно учащается.

Этот склад пустой. В нём только несколько деревянных ящиков и сложенная вдоль стен металлическая арматура. Запах скорее пыльный, чем горелый.

Я сразу выхватываю взглядом высокую фигуру мужа. Он возится с воротами на противоположной стороне склада и распахивает их настежь. Чтобы покурить или просто открыть вид на море и чаек — не знаю.

Ещё одну — женскую — замечаю лишь мгновение спустя. Возможно, потому что она кажется здесь лишней. А может, потому, что сознание до последнего отказывается принимать увиденное. Но в любом случае я будто разучиваюсь дышать. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ничего.

У неё темные волосы, собранные в высокий хвост. Аккуратная фигура, прямая осанка. Светлая кожа и тонкая шея. На ней футболка с логотипом волонтерской организации — с отпечатками детских ладошек.

Она сидит на деревянном ящике, слегка запрокинув голову, чтобы лучше видеть моего мужа.

Щёлкнув зажигалкой, Свят садится рядом.

Меня прошивает холодом. Им, должно быть, тепло рядом друг с другом.

Первая эмоция — ворваться внутрь и устроить скандал. Но вторая оказывается сильнее, намертво пригвождая меня к полу.

Я чувствую себя преступницей, будто вторглась в чужую личную жизнь без приглашения. Хотя на самом деле без приглашения вторглись именно в мою.

— Лена рассталась с Арменом и призналась, что в клубе идут разговоры о том, чтобы тебя устранить… Она даже назвала фамилии, если это нужно…

Несмотря на гул крови в висках, я переключаюсь на одну-единственную частоту.

Голос девушки — звонкий, почти хрустальный. Но в нём отчётливо слышится тревога.

Я ничерта не понимаю, о чём они говорят. Каких людей упоминают. Но, судя по всему, Святослав прекрасно знает, кто такая Лена и кто такой Армен. У них своя история. Общие знакомые. Общие темы. Целый пласт жизни, о существовании которого я даже не подозревала.

— Я в курсе.

Свят усмехается и скашивает на неё взгляд. Она отвечает тем же. Любуется. Смотрит трогательно и влюблено. Тянется к его сигарете — и они курят одну на двоих, касаясь друг друга пальцами.

Это я терпеть не могу дым. А она без колебаний затягивается с того же фильтра, что и он.

Боже. Это не выглядит грязно. Скорее — до невозможности интимно.

Парадокс в том, что волонтерка переживает за безопасность моего мужа. А я — за то, что он может поцеловать её у меня на глазах. Потому что мне кажется: тогда умру уже я.

— Скажи, что всё будет хорошо…

Святослав кивает, глядя прямо перед собой:

— Конечно.

Я сглатываю. Во рту — металлический привкус. Кажется, я до крови искусала внутреннюю сторону щеки и губы. Но это слишком незначительно, чтобы обращать внимание.

Ревность медленно растекается по телу, отравляя каждую клетку. Воспаляет изнутри, разрушая меня. Ещё и потому, что в профиль я узнаю любовницу моего мужа.

У меня отменная память на лица. Я была на выставке, когда Рус прислал варианты девушек для стриптиза. Сначала показалось, что ни одна не подойдёт. Но потом взгляд остановился на брюнетке с выразительными зелёными глазами. Она показалась мне какой-то удивительно живой и настоящей.

Я купила пятнадцать минут шоу.

Не ночь. Не секс. Не чувства.

Тогда… какого хрена?

Расстояние в несколько десятком метров не мешает мне улавливать то, что происходит между ними. Более того — я ощущаю это кожей. У меня наэлектризованы волоски. Оно не то чтобы искрит. Хуже. Режет воздух острыми краями, отсекая весь остальной мир, в том числе и меня.

Для этого им не нужны ни объятия, ни поцелуи, ни секс. Они просто молчат, курят и смотрят на море. Но между ними есть нечто куда большее, чем физическая близость. Доверие. Родство душ. Привязанность другого порядка.

Святу спокойно. Наверное, приятно. Он рядом с ней не кажется ни одиноким, ни несчастным. Уж точно — не опустошённым.

Ему не нужно никому и ничего доказывать — от этого бесспорно устаёшь. Не нужно годами ждать, пока сбудутся мечты, — кажется, здесь всё взаимно. Не нужно жить в ожидании очередного удара, потому что, наверное, его и не будет.

По-хорошему, стоит отпустить. Пожелать ему счастья. Смириться.

Но мне эгоистично хочется по-плохому.

Кран, до этого стоявший без движения, начинает гудеть, поэтому, когда Свят поворачивается к волонтёрке и что-то говорит, я уже ничего не слышу.

Наверное, это к лучшему. Потому что он улыбается. И глаза у него тоже улыбаются.

Может признается в любви или отвешивает комплимент... не знаю.

— Прошу прощения, вы что-то ищете? — кто-то касается моего плеча и мягко оттесняет от ворот.

Я оборачиваюсь и резко дёргаюсь. Во мне килотонны эмоций, которые перемалывают меня изнутри. И ярость, и бессилие, и обида.

Перед глазами всё плывёт — я не сразу вижу, кто передо мной стоит. Понимаю только, что мужчина гораздо старше меня. Участливый. И слегка поддатый, потому что в ноздри проникает запах перегара.

— Нет… Я… я жду, — отвечаю, запинаясь.

Он объясняет, что посторонним находиться на территории строго запрещено по технике безопасности. Но я слышу его через слово.

Мне дурно. Штормит так, что не удается найти равновесие.

Я быстро заверяю его, что уже ухожу. Что меня пропустили охранники. Что скоро подойдёт муж. После этого он оставляет меня в покое.

Тем не менее я снова подхожу к проёму ворот. Это смахивает на мазохизм, но любопытство оказывается сильнее здравого смысла.

Свят внутри уже один. Я смотрю ему в спину. Почти прожигаю взглядом дыру в его затылке.

Я чувствую себя ревнивой дурой, но ничего не могу с собой поделать.

Докурив сигарету в одиночестве, муж встаёт с деревянного ящика и разворачивается ко мне лицом. Поднимает взгляд — прямо в мои глаза, заставляя сердце мелко задребезжать.

Наверное, на моём лице всё написано, потому что на его — появляется удивление, смешанное с сожалением и чувством вины.

Он уверенно шагает ко мне, а я с глухим всхлипом врезаюсь в его грудь, окончательно ломаясь.

— Тая…

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я не знаю, чего пытаюсь добиться, но мне нужно обойти его и убедиться, что волонтёрка действительно ушла. Что её больше нет в нашей жизни, по крайней мере сейчас.

Я топчусь по своей гордости. Во мне не остаётся ничего, кроме страха его потерять. Теперь уже по-настоящему.

Мне хочется сказать, что этот подарок был без продолжения. Что на танце взаимодействие должно было закончиться. Много чего хочется сказать, чтобы уязвить или ранить. Но мы это проходили. Это недейственная тактика.

Я то извиваюсь ужом, чтобы вырваться, то молочу кулаками по широкой грудной клетке мужа. То обмякаю и вырываюсь из кольца его рук отступая до тех пор пока не упираюсь лопатками в стену.

— Попроси меня, — истерично говорю, вскидывая взгляд. Родные черты лица причиняют почти физическую боль. Я понимаю, что звучу унизительно. Что слабачка. Что не умею с достоинством отпускать. — Попроси выкупить все мои картины… Попроси отменить таблетки… Попроси родить тебе ребёнка…

Муж не может не понимать, насколько тяжело мне даются эти слова.

Однако он не хватается ни за одно из предложений. Только шумно выдыхает:

— Пиздец… Тая, не надо.

Я в том состоянии, что проглотила бы даже ложь. Что угодно. Но Свят не дает мне даже такой возможности.

— Попроси… — повторяю срывающимся голосом.