73

Огни ночного города за окнами автомобиля превращаются в размытое золотистое марево.

Мне кажется, мы превышаем скорость, но страха почему-то нет. Это высшая степень доверия или высшая степень равнодушия — трудно сказать, но разницы между ними почти не осталось.

Так как вести машину я сейчас не в состоянии, мою машину ведёт Свят, а я сижу на пассажирском сиденье, поджав ноги и прислонившись виском к прохладному стеклу.

Чем ближе к точке назначения, тем сильнее колотится сердце.

Порт, подъём от моря… Старые кварталы, широкие проспекты…

Я выбираю плейлист и прибавляю громкость, не в силах спокойно усидеть на месте, пока в голове крутятся варианты, при которых можно было бы попросить мужа подняться в квартиру.

Это кажется абсурдом. Потому что всю нашу совместную жизнь именно Свят боролся за нас. Уступал. Шёл на компромиссы. Что-то кому-то доказывал.

Я так не умею. Но хочу попробовать. Не бороться, а хотя бы сделать шаг навстречу.

Правда, просить не приходится. Заглушив двигатель, он сам выбирается из машины и направляется к лифту подземной парковки, предварительно втиснув мою машину между чётко очерченными линиями разметки.

Это рождает внутри панику вперемешку с радостью. Я понимаю, что мои эмоции искажены пережитым потрясением. Но от этого радость не становится менее настоящей. Хотя даже не сомневаюсь, что она будет недолгой.

Я перестала придавать значение таким простым вещам, как возвращение домой с любимым мужем, потому что они повторялись изо дня в день и казались чем-то незыблемым. Психика быстро адаптируется к хорошему. Перестаёт реагировать. Начинает воспринимать как фон. На будущее зарублю себе на носу: нет ничего более хрупкого, чем уверенность в том, что так будет всегда.

Пока мы едем в лифте, я не поднимаю взгляд. Больно. Уверена, если встречусь с ним глазами, снова запечёт внутри. Поэтому смотрю на носы своих туфель, отсчитывая этажи.

Куда смотрит Свят, мне не видно, но чувствую, что периодически — на меня.

Кажется, где-то в параллельной реальности между нами не было никаких барьеров. Разве что минимальные. Я могла запросто прижаться к Святу и при камерах подрачивать его член через штаны, заранее разжигая то, что продолжится, но дома. Вот только, последний член, который я подрачивала, был уже не мужа.

Я переступаю порог квартиры, скидываю обувь и направляюсь в гостиную.

Несмотря на мою любовь к чистоте, порядком здесь и не пахнет. Всё, на что меня хватало, — загрузить посудомойку и вынести мусор. С остальным справлялась помощница, но она сейчас в отпуске.

В горле пересыхает, немного саднит. Хочется пить.

Ещё сильнее — почувствовать, что мы оба дома.

Наверное, Свят поступил правильно, не откликнувшись на мои отчаянные предложения, потому что на руинах — ничего хорошего не построишь. Ни семью, ни детей. Ни нормального будущего.

Но собственница во мне бьется в истерике. Буквально воет, цепляясь за любую, самую глупую возможность. Мне даже сложно понять, что именно мной движет.

— Что тебе налить? — спрашивает муж, подходя к бару и как-то интуитивно угадывая мои желания. Или не интуитивно, а потому что примерно представляет, что я проживаю.

Я разбалованная. Всем. Особенно его любовью.

Он показал мне, каким бывает это чувство и как ко мне должны относиться. Задал слишком высокую планку.

Мы как будто не вместе, хотя официально всё ещё муж и жена. Но и не совсем свободные. Как бы ни сложилась наша история дальше, Свят навсегда останется человеком, которого я буду любить очень по-особенному.

— Что-нибудь покрепче, — выдавливаю из себя.

Опустившись на диван, складываю руки на коленях.

Казалось, что привычка жить одной уже начала укореняться. Но всё это время я находилась в каком-то пограничном состоянии, поэтому присутствие Свята по-прежнему воспринимается как что-то естественное, хотя его личность раскрылась с совершенно незнакомой для меня стороны. Я… пока не решила, как на это реагировать.

Слегка качнув головой, он достаёт из бара текилу.

Я не знаю, откуда она у нас взялась, но точно знаю, что её крепости мне не хватит, чтобы забыться.

Как сквозь пелену наблюдаю за каждым движением мужа. Он открывает бутылку. Споласкивает стаканы. Бросает в них кубики льда.

Каждый тихий звон о стекло заставляет меня рефлекторно сжиматься.

— У тебя проблемы из-за моего отца? — глухо спрашиваю, с трудом узнавая собственный голос.

Я помню, что годовщина родителей была всего лишь поводом для какого-то важного разговора. Скорее всего, рабочего.

Вполне допускаю, что отец мог предложить Святу сделку на невыгодных для него условиях. Если это так — удивляться нечему. Но я займу одну конкретную позицию. Если нужно...

Муж отрывает взгляд от стаканов и смотрит на меня. Расстояние немного смягчает удар, но безобидным этот зрительный контакт не назовёшь, потому что меня всё равно пробирает насквозь.

— Нет. У нас, наверное, впервые за долгие годы хоть в чём-то появилось взаимопонимание.

Я криво улыбаюсь.

Супер... Очень вовремя. Как раз тогда, когда мы разводимся можно и поладить.

Комкая подол платья, разглаживаю его обратно.

— Это хорошо или плохо?

Уперевшись ладонями в столешницу, Свят напрягает плечи.

— Хорошо.

— Значит… теперь вы в одной команде?

Слегка усмехнувшись, он подбирает слова. Не помню ни единого раза, чтобы я слышала от него хоть что-то нелестное о своих родителях. Ни претензий, ни ультиматумов. Несмотря на то, что поводов для этого у него хватало.

— Я сам по себе, Тая. Просто сейчас наши цели временно совпадают.

Из-за того, что одно событие перебило другое, я не могу в полной мере осознать, насколько серьёзными будут последствия. Чувство предательства нивелирует тревогу. Я сконцентрирована только на масштабах разрушения собственного брака, а по моим меркам они уже запредельны.

После недель молчания лёгкость, с которой мы разговариваем, кажется напускной.

Достаточно одного неосторожного вопроса, чтобы она рассыпалась:

— Та девушка пришла предупредить тебя об опасности?

Я слышу треск в ушах, хотя понимаю, что этот звук существует только в моей голове.

Во мне нет ощущения, что правда окажется мне по силам, но я всё равно хочу её услышать.

Подхватив два стакана с текилой, Свят подходит к дивану, ставит оба на журнальный стол и присаживается перед моими коленями.

Я плохо понимала, о чём был их разговор, но сейчас более-менее могу упорядочить некоторые фразы. Она пришла сказать моему мужу, что его хотят устранить. Возможно, рискуя собой. Это достойно уважения. Даже аплодисментов. Я бы оценила, если бы ревность не обесценивала во мне что-то человеческое. А так — ненавидеть её получается гораздо легче, чем восхищаться.

Много лет назад мне тоже казалось, что я защищаю своего Свята. Что делаю ему лучше своим поступком. Так меня настроили. Можно ли считать эти поступки похожими — вряд ли. Но мне бы хотелось, чтобы мой — хоть немного перевесил её.

— Да, пришла предупредить, — роняет он.

Потянувшись к стакану с текилой, делаю несколько быстрых глотков и со звоном ставлю его на журнальный стол. Чуть громче, чем ожидала. Чуть слабее, чем могла бы.

Муж кладёт ладони на мои бёдра, сминая подол платья и заглядывая мне в глаза.

Считать его мысли почти невозможно. Кажется, я потеряла этот навык. Страшно, если уже навсегда.

Я сглатываю, потому что это прикосновение оказывается неожиданно осторожным. Даже… бережным. Я же не кусаюсь. Он в курсе. Но хочется предупредить его об этом вслух.

Как бы я ни пыталась избежать столкновения взглядов, всё равно смотрю прямо в его тёмные, проницательные глаза, прикусываю губу и придвигаюсь чуть ближе.

— Как её зовут?

Единственное, на что я была способна, сидя в машине, — открыть переписку с Русом, куда скинула скрин фотографии девушки с сайта.

Там не было имени. Только параметры, рост и возраст. Грудь у неё больше, чем у меня. Что ещё в ней не так, как во мне, — без понятия. Но догадываюсь, что дело вовсе не во внешности. Красивых девушек муж видел немало. Они вились вокруг него почти постоянно. Значит, она дала ему что-то другое. Большее.

— Тай, не надо… — просит с надломом в голосе.

Я трясу головой, накрывая его руки своими.

Капризная. Где-то безрассудная.

Прощупываю почву и понимаю, что можно зайти на эту территорию. Мелкими шагами, словно сапёр на минном поле, но всё же — можно. И мучить, и давить, и допрашивать.

— Как ты её трахал, Святик? — спрашиваю и собственноручно сталкиваю себя в пропасть. Лечу, понимая, что назад дороги уже не будет. — Быстро или медленно? Пылко или нежно? Как, блин?

Сердце за ребрами мечется, как ошалелое.

Воображение услужливо дорисовывает картинки.

Свят шумно выдыхает, спуская взгляд с моих глаз на уровень шеи и возвращая его обратно, но уже с заметным усилием.

Я смотрю на его переносицу, чувствуя, как воздух между нами густеет и адски кусается током.

— Тай, пожалуйста, не трави душу ни мне, ни себе, — хрипло просит он. — Мне больно делать тебе больно. Больнее — я не хочу.

Больно... Но это не означает, что он будет вымаливать у меня прощение. Нет. Вообще ничего не означает. Это другая боль — по разрушенной первой любви, по утраченному ощущению исключительности.

Не только мальчики дорожат мыслью, что девочка была у них первой. Я тоже дорожила тем, что была первой и единственной у своего мальчика.

— Давай поговорим.

— Давай, — сразу соглашается муж. — Я приезжал за вещами и надеялся застать тебя дома. Давай поговорим. Только не так, Тая.

Он слегка вдавливает пальцы в мою кожу сквозь ткань платья. Это не причиняет дискомфорта. Наоборот — успокаивает. Во всяком случае внутреннюю дрожь понемногу, но отпускает.

— Я была у Арса, чтобы забыться, — шёпотом говорю. — Он ласкал меня языком. Дальше — не трогал.

В глазах напротив мелькает настороженность. Между черными бровями появляется неглубокий залом.

Сколько раз я слышала от Свята, что Фролов не по мальчикам и давно влюблён в меня, — не сосчитать. Это оказалось правдой. Даже со сроками. Примерно с детства...

— Я думала, мир рухнет от близости с другим мужчиной… — честно признаюсь. — Потому что когда-то мне казалось, что именно так и будет, если это случится не с тобой. Но…

Я совру, если скажу, что мне не понравилось.

Поэтому пусть муж лучше тоже молчит. Мы оба понимаем, что с волонтёркой ему точно не было противно. Насколько лучше, чем со мной — вопрос уже открытый.

— Но не рухнул? — горько усмехается он, заканчивая предложение.

— Нет. Даже не перевернулся, представляешь? Но мне интересно, что меняется у нас уже после других…

В чём в чём, а в сексе проблем у нас не было. Ни запретов, ни стеснения. Мы не боялись говорить о своих желаниях. Успели попробовать если не всё, то очень многое. Даже вот… дойти до измены.

А после неё? Что будет после неё?

Погладив мои бёдра, Свят ненадолго прикрывает глаза. Клятвы верности, которые мы когда-то давали друг другу, теперь звучат в голове издевательским эхом.

Люблю.

Ни с кем и никогда.

Вместе и до самого конца.

Боже, как это наивно...

Подвинувшись вперёд по дивану, я упираюсь коленями в грудь мужа и с опаской кладу ладони ему на плечи.

Какие клятвы он давал своей волонтёрке — не знаю. Но сейчас мне отчаянно хочется оставить её имя и всё, что между ними было и есть, за пределами нашей квартиры.

Потому что мой. Потому что гордость — слишком опасный советчик.

Первое касание губ обжигает. Я инстинктивно отшатываюсь, не успев с собой справиться.

Во второй раз — переступаю через страх, прижимаюсь к Святу чуть сильнее и без сопротивления впускаю его язык, чувствуя на губах солёный вкус собственных слёз, смешанный с текилой и мятой.

Знакомый напор. Щепотка доминирования. Тягучая влажность. Я отвечаю на поцелуй, сплетая свой язык с его, пока по телу стремительно разливается жар.

Как ни странно, во мне нет ни грамма отвращения. Ничего отталкивающего. Желание заклеймить и присвоить — есть. Даже с избытком.

Наверное, расставаться правильно и спокойно — явно не мой способ. Только до агонии. До рубцов на сердце. До надрыва. Но понимаешь это уже постфактум. Только когда столкнешься. Можно сколько угодно бить себя кулаками в грудь, но собственные убеждения очень легко рассыпаются при столкновении с настоящей потерей.

В моей голове мы целуемся целую вечность. В реальности — едва ли дольше нескольких минут. А потом Святик подхватывает меня с дивана и несёт в спальню.

Пресекая коридор, он полубоком протискивается в приоткрытую дверь.

Дыхание в темноте — то, на чём сейчас сосредоточено всё моё внимание. Оно частое и сбивчивое. По коже рассыпаются мурашки от того, насколько всё кажется одновременно чужим и знакомым.

Мне сложно предугадать, как это будет, но при скрипе кровати под нашим весом возникает ощущение, что мы немного отвыкли друг от друга. А может, и не немного. Во всяком случае, волнение оказывается таким же сильным, как в самом начале отношений. Движения скованные, хотя мы оба отчаянно пытаемся быть прежними.

Пока я расстёгиваю боковую молнию платья, муж уходит в душ. Его нет совсем недолго. Под шум воды за дверью я снимаю стринги и бюстгальтер, а когда заканчиваю — он появляется в спальне с полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер.

Широкий разворот плеч, перекатывающиеся под кожей мышцы.

Свят всегда был отлично сложен, даже подростком. Я любила водить пальцами по кубикам его пресса, смеясь, что есть сходство с тёркой. Теперь он взрослый, более грубоватый. Немного массивнее.

Я жадно хватаю ртом воздух, когда он становится коленями на матрас и снимает с бёдер полотенце. Твёрдый член, оплетённый выпуклыми венами, тяжело и размеренно покачивается.

Раздвинув коленом мои ноги, муж ложится сверху, нависая надо мной на локтях.

От него пахнет чистой кожей и моим гелем для душа. Никаких посторонних запахов. Ничего, кроме этого, что могло бы отвлечь.

Несмотря на предательство, во мне по-прежнему много к нему доверия. Я его не растратила. Даже в том, что касается вопросов предохранения.

Я не спрашиваю, но это не значит, что не думаю.

Вслух — всхлипываю и чуть шире развожу ноги, обвивая ими бедра Святика.

Первое проникновение сопровождается глухим шипением. Моим и его. Не сказать, что я сухая, но в груди становится тесно, а мышцы слегка сжимаются.

Контакт глаза в глаза — болезненный.

Меня скручивает.

Пульс бесится.

Кажется, Святик делает всё то же самое, что и раньше — раскачивается в том же нарастающем ритме, касается губами моей шеи и играет языком с сосками. Но я реагирую как дерево, хотя раньше бы — потекла. И Свят тоже… какой-то деревянный.

Если бы мы поставили камеру и записали бы хоум-видео, пересматривать его — было бы стыдно. Мы неуклюжие. Поломанные. Слишком взволнованные. Какими не были даже в наш самый первый раз.

Я ищу что-то новое. Не «наше».

Мысли зацикливаются. Сравнения — добивают.

Ведя носом по скуле мужа, тихо, но надрывно спрашиваю:

— Её ты тоже трахал вполсилы? Или хоть чуть-чуть сильнее? М-м?

Как, скажи мне?

С глухим «сука» муж молча отстраняется и ставит меня на колени. Надавив ладонью на поясницу, вынуждает прогнуться. Раздражается или нет — не понимаю, но толчки становятся глубже и резче.

Я смотрю на расплывающуюся перед глазами обшивку кровати, машинально подаваясь навстречу.

Всё происходящее ощущается где-то на периферии сознания, потому что я не могу переключиться ни на что, кроме эпицентра ноющей боли под рёбрами.

По позвоночнику катится пот. Волосы липнут к шее, под ними — тоже влажно.

Я комкаю простыни, но заранее понимаю, что этот карикатурный секс, которым мы сейчас просто добиваем друг друга, наш брак и наши отношения — последний.

У Свята стоит, но он не кончает.

У меня и не «стоит», и не кончаю.

Хотя мы всё ещё совершаем судорожные попытки исправить ситуацию.

По-разному.

Муж широко лижет меня языком, пока я стою на четвереньках. Я подмахиваю, задавая правильный вектор и уткнувшись лицом в подушку. Кажется, бесконечное количество времени.

В тумбе находится почти пустой тюбик смазки.

Коснувшись пальцами набухшего клитора, Свят рисует на нём круги, меняет темп и силу нажатия, пытаясь вернуть то, что раньше получалось само собой. Тоже вспотевший. Явно нервный. Раньше мне хватило бы этого, чтобы словить оргазм с полпинка. Сейчас — нет. Не ловлю.

Следующая поза — уже лёжа боком. Муж закидывает мою ногу себе на бедро, толкаясь туго и с заметным усилием.

Смазка заканчивается. Начинает печь. Становится дискомфортнее. Член ощущается примерно как раскаленный паяльник. Но мне кажется, если мы сейчас остановимся — это будет конец, поэтому я терплю. Поэтому мы продолжаем, целуясь рывками, почти до укусов. Беря друг друга в плен губами и сплетая языки, но так и не добираясь до главного.

Нет смысла гадать, что было бы, если бы… Но я всё равно гадаю, оттягивая встречу с неизбежной реальностью, в которой, конечно же, муж никогда не простит меня. Я никогда не прощу мужа. Да и себя такой — не прощу.

Кто из нас первым произносит: «Всё, хватит...», — не знаю. Но кажется, это происходит почти одновременно. Синхронно. С неприкрытым облегчением.

Мы просто без сил падаем на до предела измятые простыни, пытаясь перевести дух.