74

Всё, хватит…

Всё. Хватит.

Спрятав руку под подушку, я прокручиваю эти слова, как заевшую пластинку, в разных интонациях и с разными акцентами, пытаясь воспроизвести тот вариант, который мы озвучили друг другу. Но каждый раз смысл немного меняется.

Злости в этих словах не было. Обречённость — да.

Впрочем, ничего неожиданного не случилось — это логичный исход. Даже неизбежный. Напряжение наконец схлынуло. В груди появилось, может, не облегчение, но точно опустошение. А с ним куда спокойнее справляться.

Свят заходит в спальню с бутылкой воды. Вручив её мне, заглядывает в ванную и, судя по всему, суёт голову под кран, потому что возвращается уже с мокрыми волосами.

Удалось ли ему хоть немного прийти в себя — без понятия, но выражение лица у него немного другое. Более осмысленное, что ли. Не такое потерянное, как некоторое время назад, когда мы лихорадочно трахались, пытаясь спасти то, что уже не спасалось.

Жалеть — я не жалею. Это было нужно. Почти необходимо, чтобы встряхнуться.

Я делаю несколько жадных глотков, сминая пальцами пластик и осушая почти половину бутылки.

Капли воды стекают по шее и подбородку. Я по-прежнему без одежды, наполовину прикрытая одеялом. Впрочем, муж тоже ещё не оделся.

Под моим внимательным взглядом он обходит кровать и ложится на свою половину, закинув руку за голову.

Несмотря на окончательно принятое решение, сердце всё равно пропускает удар, когда Свят так делает. Совсем немного — по инерции дребезжит.

— Я не могу тебя видеть, — говорю ему, чтобы он либо ушёл, либо… не знаю… сделал хоть что-нибудь.

Этим «что-нибудь» как ни странно оказывается выключенный светильник.

Раз — и комната погружается в темноту. Казалось бы, проблема решена. Но не совсем. Просто переносить присутствие Свята становится немного проще. Между видеть и чувствовать — всё-таки колоссальная разница.

— Я скоро уйду, — обещает он.

— Хорошо…

Перевернувшись на спину, смотрю в потолок.

Руки — по швам, мысли — вязкие и неповоротливые.

Время позднее, но сна ни в одном глазу. Такое ощущение, будто кровь разбавили с порохом. Она шипит и пузырится где-то под кожей.

Мне есть что сказать, но слова почему-то не находятся. Сколько ни кручу и ни перебираю их в голове — ни одно не кажется подходящим. А мне хотелось бы и попросить прощения, и поблагодарить. За годы, прожитые вместе. За то, что, как ни крути, я была счастлива.

Правильнее было бы выбрать более взрослую, более взвешенную позицию, чтобы оставить после себя не только разочарование. Потому что плохих слов я сказала уже достаточно. Даже чересчур.

— Твой отец, наверное, будет рад, что ты обратила внимание на Фролова, — первым нарушает затянувшееся молчание Свят.

Это не ревность, как бы он когда-то к нему ни относился. Тон ровный. Скорее короткое подведение итогов.

Я немного медлю, покусывая губу.

Никогда об этом не думала. Более того — никогда не старалась ему угодить. Даже несмотря на давление и порой деспотичный характер отца.

Как бы там ни было, мне не хочется, чтобы муж думал, будто всё было зря. Все его усилия. Потому что это неправда. Не зря.

Близость с Сеней закончилась взаимным смущением. Я приняла душ, а потом сидела у него на кухне, задавая вопросы и получая ответы.

Так я узнала, что нравлюсь ему чуть ли не с пелёнок. Он и сам не помнит, сколько именно, но очень давно. Ещё Фролов сказал, что секса между нами не будет до тех пор, пока я сама этого не захочу. Пока не захочу именно его. Хотя я бы не сказала, что испытывала к нему отторжение или что-то вроде этого. Просто цель у меня тогда была совсем другой. Да.

— Не поверишь, мне показалось, папа все-таки был за то, чтобы мы помирились, — едва слышно отвечаю я. — Он много рассказывал мне о тебе. О том, чем ты занимался. Наверное, хотел, чтобы я лучше тебя поняла. Может, папа и не до конца принял наши отношения, но за эти годы точно стал относиться к тебе с чуть большим уважением.

Тишина не давит. Она вообще оказывается очень уместной. В ней настолько комфортно, что она ощущается даже наполненной.

Свят меняет позу. Из-за плотно задёрнутых штор я почти ничего не вижу, но отдаленно понимаю, что дистанцию он не нарушает. Только переворачивается на бок.

— Я не искал возможности тебе изменить, — спокойно говорит Свят.

Сердце заходится.

Я слегка усмехаюсь.

К горлу подкатывает горечь.

Не искал, конечно. Просто встретил девушку, к которой потянуло. Без разницы в положении. Без сложностей. Зато с общим детдомовским прошлым.

Не знаю, вероятно, это тоже немаловажно. Есть вещи, которые понимают только те, кто через них прошёл. Моё детство прошло в достатке, рядом с родителями.

Мы с самого начала были слишком разными. Переломать стереотипы удалось... Но не самих себя.

С учётом того, что «подарок» на день рождения выбрала я, ситуация была бы комичной, если бы не оказалась настолько трагичной.

Мне ведь ещё после привата показалось, что Свят слукавил, когда сказал, будто танец ему не понравился. И когда попросил больше не дарить ему такого.

Сейчас я даже не злюсь. Правда. Это что-то другое. Потому что самый острый этап мы уже перешагнули. Дальше только осознание, принятие и желание не обесценивать прожитые вместе годы.

Я по привычке киваю, тут же понимая, что в темноте муж всё равно этого не увидит.

Поэтому с трудом выталкиваю из себя:

— Знаю. Но что тогда ты искал в волонтерстве?

Впервые увидев грамоту с благодарностью, я не придала ей особого значения. Восприняла как приятный пустяк. Даже не задумалась, что за этими поездками могла скрываться какая-то внутренняя потребность.

Одиночество? Искупление? Желание быть нужным?

У мужа кроме меня почти не было близких людей, если не считать Стёпу. Теперь есть. Но эта мысль совсем не тешит. Мне всегда хотелось быть для него номером один. Центром его мира. Для этого, наверное, нужно было чуть чаще делать его центром своего.

— Сначала просто от скуки катался в детский дом… — произносит Святик. — Особо заняться всё равно было нечем. Со временем стало казаться, что только там я делаю что-то правильное.

Я затаиваю дыхание, впервые пытаясь не оценивать, а понять.

Иногда эмоции бегут впереди, заставляя видеть только собственную боль. Но сейчас во мне хватает сил не делить нашу семью на правых и виноватых. Может, потому что это уже не имеет никакого значения.

— А потом?

— Потом начал ждать этих поездок, — с задержкой отвечает. — Когда перестал видеть смысл в том, что происходило между нами.

Я помню, что больнее, чем уже есть, муж мне не сделает. Но помню и другое: «Что хочешь спросить — спрашивай». Как знать, может, другой возможности уже не будет:

— Еще почему?..

Тяжёлый выдох проходится по нервным окончаниям.

Перед глазами пляшут белые точки, постепенно складываясь в картины прошлого и настоящего.

— Может, я просто, блядь, выдохся. Не знаю, — бросает Свят. — Там не было одиноко. Было легко. Я ни разу не чувствовал себя чужим.

— Ясно…

Я не до конца понимаю, этот ответ — о волонтёрстве или о волонтёрке. Но и мой вопрос с двойным дном. Просто говорить об этом напрямую — всё равно что вскрывать затягивающуюся рану без анестезии. А так — будто бы безопаснее.

— Ты займёшься нашим разводом? — интересуюсь, не веря собственным ушам. — Потому что я даже не знаю, с чего там начинают.

Шорох простыней сигнализирует о том, что улежать на одном месте мужу непросто.

Мне тоже. Но я не двигаюсь, словно приклеилась к матрасу.

— Да. Нам нужно решить вопросы с имуществом. Хочу закрыть это до того, как уеду из города.

Пульс отдаётся в висках глухими толчками.

Слова отца обретают новый, ещё более неприятный оттенок.

Вполне вероятно, так будет разумнее. Не только из-за работы, но и потому, что нам не придётся пересекаться в одном городе, если однажды мы решим построить новую жизнь с другими людьми.

Это правильно. Безусловно.

Но как-то странно понимать, что планы Святика больше не имеют ко мне отношения.

— Когда я сказала, что хорошо, что сделала от тебя аборт… это было неправдой, — произношу спустя бесконечно долгое молчание. — Не хорошо, конечно. Я никогда так не думала…

В комнате становится тесно и душно. Кажется, даже стены медленно сдвигаются друг к другу. Во всяком случае, мне физически не по себе.

Это не способ манипуляции. Не попытка изменить решение или вызвать жалость. Просто перед тем, как мы окончательно попрощаемся, мне хочется, чтобы муж запомнил обо мне не только самое плохое.

— Почему? — хрипло задаёт вопрос. — Я… до дыр прокрутил этот разговор в голове и так не пришел ни к какому выводу…

Боже…

Мне до безумия не хочется откатываться назад. Какое-то время я искренне думала, что пережила ту ситуацию. Оказалось — нет.

Как ни крути — это общая потеря. Не впустить Свята на эту территорию я не имею никакого морального права.

Поэтому впускаю.

Шаг за шагом, осторожно, почти на ощупь:

— Я узнала о беременности сразу после выпускного, — начинаю рассказывать, слегка прикрыв глаза. — Задержка была недели две или три. Я до последнего тянула с тестом, но в конце концов всё-таки купила его в аптеке… На нём оказались две полоски. Такие яркие, что у меня даже запестрило в глазах. Но в тот же день… начались мажущие выделения… Я не знала, к кому обратиться, поэтому пошла к маме…

Так как муж больше ничего не говорит, я замолкаю и прислушиваюсь к его дыханию. Но из-за собственного — слишком частого и сбивчивого, почти не различаю его вдохов.

— Она испугалась и втайне от отца повезла меня к своей давней подруге — гинекологу, — продолжаю перечислять события. — По УЗИ было восемь-девять недель. Небольшая отслойка… Знаешь, мама всегда очень боялась папиного гнева. А тогда ей казалось, что, если он узнает о беременности, случится катастрофа. Что его дочь — вчерашняя школьница — по собственной глупости разрушила себе жизнь... Тем более именно мама когда-то уговорила отца разрешить нам встречаться. Думаю, ей казалось, что это и её ответственность тоже.

Жадно втянув в себя воздух, я собираюсь с мыслями.

До сих пор, как сейчас, помню ту дорогую частную клинику в другом городе. В нашем мама бы не рискнула.

Это сейчас я знаю о том, что небольшая отслойка — ещё не приговор. А тогда о беременности я не знала ровным счётом ничего. Ни о сроках, ни о рисках. Что нормально, а что — нет.

— В общем, они с подругой долго уговаривали меня прямо в кабинете. Утверждали, что ещё рано. Что у тебя ничего нет: ни нормальной работы, ни образования. Что отслойка — это, скорее всего, естественный отбор. Что природа сама прерывает беременность, если с плодом что-то не так. Патологии и серьезные нарушения развития. И самое главное — отец тебя убьёт. Даже не моргнув глазом.

Мне так хочется, чтобы Свят хоть что-нибудь сказал. Но он не перебивает и не задаёт уточняющих вопросов. Наверное, молча складывает в голове кусочки событий.

Скорее всего, всё это время он думал, что аборт случился гораздо позже — где-то между моими поездками на выставки. Уже во взрослом, осознанном возрасте. Но это очень далеко от правды.

Выпалив это в момент ссоры, мне просто хотелось сделать мужу больно. Это было чересчур, особенно с учётом того, как сильно он хотел общего ребёнка. Но тогда мне казалось, что он это заслужил. Это и многое другое.

— Я была так напугана, что почти не сопротивлялась, — откровенно признаюсь, срываясь на шепот. — Должна была кричать. Спорить. Биться до последнего. Но мне казалось, что так я тебя защищаю. Таким вот чудовищным способом — защищаю...

В какой момент из глаз начинают катиться слезы, я не замечаю. Прихожу в себя, только когда подушка под щекой становится мокрой.

Я не всхлипываю и не захлёбываюсь — это давно не про надрыв. Давно уже не выворачивает наизнанку.

Сколько себя помню, я никогда не винила маму. Считала, что она поступила так не со зла, а от трусости. Тем более сейчас она и сама себя съедает. Особенно когда у всех её друзей и знакомых рождаются внуки, а у неё — нет.

— Ты можешь не понимать, почему я молчала, Свят... Но я знала, как сильно ты этого хотел. Насколько мне не изменяет память, ты ещё лет в шестнадцать придумал имена нашим детям.

Я слегка улыбаюсь. Не видя эмоций Свята, откуда-то знаю, что на его губах тоже мелькает тень улыбки. За столько совместно прожитых лет некоторые реакции не нужно видеть, чтобы их считывать.

— Кажется, девочку ты хотел назвать Лизой. А мальчика — Егором. А мне так не нравилось это имя… — слегка качаю головой.

Муж находит мою руку, пошарив по кровати.

Невесомое касание друг к другу сначала рождает панику, а потом отзывается острой нежностью за грудной клеткой, когда я позволяю ему переплести наши пальцы.

— Мне уже тоже не нравится, — тихо говорит Свят. — С отчеством как-то не складывается.

Это, разумеется, не так. Больше для разрядки обстановки. Но я всё равно поддерживаю его теорию:

— Да, абсолютно.

Лёгкие расправляются, сердце приходит в ровный ритм. Дыхание не сбивается. Мне легко думать, легко говорить, легко… отпускать.

Несмотря на то, что мама записывала меня на приёмы к психологу, сейчас я понимаю, что, чтобы избавиться от чувства вины, мучившего меня всю семейную жизнь, достаточно было одного-единственного признания.

— Сам процесс был не из простых. Не столько физически, сколько морально, — продолжаю. — После этого во мне будто что-то сломалось. Умом я понимала, что мы с тобой давно договорились начать планировать ребёнка. Что теперь я не девочка. Что сама принимаю решения. Что бояться больше нечего. Но тело с разумом не соглашалось. Я всё время откладывала. Находила десятки причин. Ни одна из них не касалась твоей наследственности, что бы ты себе ни думал…

Такое ощущение, что на улице светает. Во всяком случае я начинаю различать очертания комнаты. Но голову всё равно не поворачиваю, глядя в потолок.

— Может, всё и к лучшему, — задумчиво произносит муж, сжимая мои пальцы. — Особенно если учесть, что у меня уже нет уверенности в завтрашнем дне.

— Прости, — выталкиваю из себя, осторожно погладив большим пальцем его ладонь.

Чтобы простить, не обязательно говорить «прощаю».

Это вообще редко происходит так... по-детски, что ли.

Я сажусь на кровати, взяв с тумбы бутылку воды. Не помню, чтобы за последние годы мы со Святиком столько говорили. Во всяком случае настолько, чтобы в горле пересохло.

Утолив жажду, я снова опускаюсь на подушку, чувствуя, как меня накрывает усталость и сонливость.

Язык уже немного заплетается, когда я задаю последний вопрос:

— Ты... жалеешь о том, что тогда возле художки подбежал ко мне и предложил свою помощь?

Муж шумно вздыхает, повернув голову в мою сторону и глядя на мой профиль.

Я чувствую, как тёплое дыхание касается кожи. Откуда-то знаю, что ответ не размажет меня. Несмотря на то, что мы друг с другом прощаемся, в нас ещё осталось слишком много хорошего, чтобы не ненавидеть друг друга.

— Нет. Нет, ни за что, — понимаю, что с улыбкой отвечает. Я тоже улыбаюсь, вспоминая первую встречу с самой первой, самой наивной и самой трогательной любовью своей жизни. — Я уже говорил тебе, Тая. Мне… пиздец как нравилось тебя любить.