Глава 8.

* Алина *

* 

Я проснулась от звука, будто кто-то бесцеремонно ходил по моей квартире. В первый момент сердце вздрогнуло: резкий, глупый страх, что я опять где-то, где не должна быть. Но быстро осознала, что это просто Варя проснулась раньше меня и теперь что-то делает в своей комнате.

Когда я вышла в коридор, то через прикрытую дверь в детскую на третьем этаже услышала ее бормотание — видимо, девочка читала вслух себе же. Я улыбнулась. Вчерашний вечер был настолько спокойным, что я, кажется, впервые за долгое время уснула сразу и спала всю ночь… хотелось бы сказать «как убитая», но в моей ситуации это было бы слишком иронично. Поэтому просто — спала всю ночь и встала сильно позже обычного.

Полина оказалась яркой и теплой. Такой, с кем можно сидеть на кухне до поздней ночи с бокалом вина (пока что безалкогольного — на период восстановления после аварии) или обсуждать всякую ерунду, пока режешь салат. Я удивлялась себе — настолько легко мне было общаться с незнакомым человеком, как будто на самом деле знаю ее очень давно. Словно я — это действительно Лена, просто слегка потерянная после шторма.

В итоге я так увлеклась вчерашним общением и расслабилась после него, что только чудо спасло меня от того, чтобы не проспать все на свете. Максим не стал бы меня будить, он ведь всегда был вежлив до кончиков пальцев, даже в доме, где все принадлежало ему. Нарушать чей-то отдых — не в его правилах.

На кухне пахло кофе. Панель на кофемашине мигала, как будто просила к себе немного внимания.

— Доброе утро, — сказала я, проходя босиком по прохладному полу.

Максим повернулся, улыбнулся, и взгляд его чуть скользнул вниз, к моей майке. Я быстро потянула ее вниз, прикрывая полоску живота между ней и шортами, осознав, как выгляжу — как будто я здесь слишком дома.

— Мы тут уже позавтракали, — сказал он. — Но если хочешь, я подогрею. Или налью кофе.

— Я сама. Спасибо.

Варя уже успела спуститься и теперь сидела за столом с бананом в одной руке и раскраской в другой. Лицо было серьезным, как у миниатюрного бухгалтера.

— Ты сегодня бодрая, — заметила я, наклоняясь к ней.

— У нас сегодня семейный день! — гордо сказала она, и Максим засмеялся.

— Почти. На самом деле, — он повернулся ко мне, — я хочу забрать ее погулять. Ты ведь говорила, что Полина обещала заглянуть?

— Говорила, — кивнула я. — Это… будет хорошо.

— Вот и отлично. У вас будет время поболтать без нас. Ну и я давно обещал Варьке батутный центр.

— Ура! — Варя подпрыгнула, разлив немного сока, который стоял рядом. — Папа, только не забудь носки с антискользяшками!

Я тоже рассмеялась и решила, что мне определенно нужна взрослая версия носков «с антискользяшками».

Я не торопилась приводить себя в порядок. После завтрака вымыла чашки, еще раз кофемашину, даже занесла Варину пижаму в стирку, но все делала вяло и неторопливо, максимально расслабленно. Не было той привычной тревоги, которая подгоняла с самого утра, требовала быть на высоте, соответствовать, не споткнуться.

Сегодня я не боялась.

Полина пришла чуть позже полудня и хотя позвонила заранее, зашла в дом без церемоний с букетом смешных подсолнухов и коробкой печенья в руках.

— Надеюсь, ты теперь не стала вдруг бояться углеводов, а то я зря притащила, — с порога сказала она, вручая мне угощение.

— Пока не стала, — усмехнулась я, открывая ей дверь. — Проходи.

Полина будто действительно не ждала от меня ничего сверхъестественного. Не требовала, чтобы я была прежней, не проверяла на соответствие, не тыкала прошлым. Она просто сидела, закинув ногу на ногу, и рассказывала, как однажды поссорилась с навигатором на съезде с трассы.

Я слушала и ловила себя на том, что мне… хорошо. Хорошо от того, как естественно мы сидим на кухне. Хорошо от ее яркости, дерзости, живости. Хорошо, что она не выспрашивает, не напрашивается на исповедь. Комфортно, душевно, легко — я бы могла подобрать еще десяток-другой эпитетов, но и всех их не хватило бы для того, чтобы описать то, как у меня получалось выдохнуть и быть собой (пусть и какой-то новой версией себя) в присутствии этой девушки.

— Мне нравится заново знакомиться с тобой, — вдруг сказала она. — Старая Лена тоже была классной, но у новой, кажется, есть шанс стать круче.

Я посмотрела на нее внимательнее, обдумывая смысл сказанного:

— Думаешь?

— Уверена. Во-первых, ты не закатила глаза на мои подсолнухи, а раньше бы сделала вид, что все земное тебе чуждо. Во-вторых, ты слушаешь. Твоим вниманием обычно было непросто завладеть.

Я хотела что-то ответить, но не успела — Полина притянула к себе коробку печенья, вскрыла и предложила мне одну штучку. В этот момент я поняла: она не ждет ничего. Она просто готова быть рядом. С Максимом у меня почему-то такого чувства не возникало, постоянно хотелось становиться лучше, правильнее, соответствовать ожиданиям. Может, стоило тоже попробовать расслабиться и быть честной с ним и с собой, как это получалось с Полиной?

Полина хлопнула себя по коленям, будто что-то вспомнила:

— Стоп. А альбомы? Я же обещала, что мы посмотрим альбомы.

— Какие альбомы? — удивилась я, думая, что вчерашняя ее фраза была шуткой или метафорой с отсылкой к «альбомам с воспоминаниями».

— Да ты же всегда ими гордилась. Целая полка в шкафу, помнишь? В гостиной, в нижнем ящике. Все твои путешествия, вручную собранные — прям старомодная фотохроника. Фотки, подписи, билетики, стикеры, даже высушенные листья.

Я покачала головой:

— Не видела. Или просто не заглядывала…

— Ну так чего мы тут сидим? Пошли смотреть. Я тебе расскажу — ты ж сама обычно комментировала каждую страницу. Теперь моя очередь.

Она не ждала разрешения, сразу встала и пошла вглубь дома, будто знала планировку не хуже меня (наверное, даже лучше). Я последовала за ней. В гостиной, как она и сказала, в самом нижнем ящике у серого шкафа, нашлись аккуратно сложенные стопкой не слишком толстые альбомы-блокноты. Всего их там было точно больше десятка, обложки у каждого — с наклеенной надписью от руки: «Прага», «Тоскана», «Греция», «Амстердам»...

Полина выбрала первый попавшийся альбом и распахнула его прямо на кофейном столике. На первой странице оказался портрет Вари, явно давний — по виду ей было года три. Но выглядела она все также чуть серьезнее своего возраста, с веснушками от солнца и растрепанной косичкой, в платье цвета морской волны. Сняли ее на фоне европейской мостовой и старого почтового ящика.

— Это Прага, — сказала Полина. — Она тогда ела столько сладкого, что мы боялись, вас не выпустят из страны из-за неправильного воспитания детей. Помнишь, эти вафли в карамели? Ну, конечно, не помнишь. Но поверь: ты тоже была как ребенок. Смеялась, как будто впервые жила.

Я смотрела на фотографии, как на кадры из фильма, в которой когда-нибудь мечтает побывать каждый.

— А вот, — продолжала Полина, открыв уже другой, еще более старый альбом — здесь ты написала, что если когда-нибудь заведешь дочку, то покажешь ей это фото и скажешь: «Вот так нужно радоваться, когда тебе подают горячие трдельники». И показала же, не зря потом Варя вовсю уплетала выпечку.

Мы перелистывали страницу за страницей. Я смотрела на легкие, почти не постановочные фотографии. Пейзажи, натюрморты. Люди смеялись, ели, щурились на солнце. Где-то на фоне гор. На некоторых фото — в гостиницах. Где-то — у моря. Я увидела кадр, где была Полина и... я?

— Это… я? — медленно спросила я, не отводя взгляда от фото.

— Угу. Слушай, ты офигенно фотографируешь, кстати. Мне тебя так не хватает, когда нужно сделать нормальный портрет.

— Я? — снова недоверчиво уточнила я.

— Ну да. Это, наверное, ты тоже забыла? Мы тогда с тобой каждый отпуск носились с пленочным «олимпусом», ты снимала двери и вывески и говорила, что из них можно собрать характер города.

Я молчала, даже не знала, как отреагировать. Все это звучало чуждо, но поэтично и атмосферно.

— У тебя была серия «Двери». Ты говорила, что люди выбирают себе дверь по характеру. Ты еще сняла такую странную немного и очень яркую из облупленного металла с латунной ручкой и сказала, что это я.

Я улыбнулась, примеряя на себя эту мысль:

— Я, значит, еще и фотограф?

— Немного. По настроению. Но глаз у тебя был точный. Максим всегда шутил, что у тебя талант замечать красоту в чем-то совсем простом.

— Может, мне стоит попробовать еще раз, — прошептала я, почти себе под нос.

Полина кивнула, услышав мой комментарий:

 — Стоит. Сто процентов.

*Максим*

*

Я поставил сумку на землю и, передвигаясь на цыпочках, отстегнул Варю из детского кресла. Она уснула в машине на обратной дороге, но, к счастью, проснулась легко, без капризов, только потянулась и сразу уставилась на шапку-динозавра, которую мы купили после батутного центра. Удивительно, как мало нужно для счастья, если тебе семь.

— Мам, я принесу Полине фломастеры! — крикнула она, прежде чем я успел напомнить про необходимость разуться в прихожей.

Лена и Полина все еще были в доме, устроившись на диване в гостиной. Смех, чашки, шоколад, разлетевшийся по столу, как пыльца, и голос Лены, тот, которого я не слышал уже давно: легкий, звонкий, радостный.

Я не стал мешать. Сказал, что немного поработаю, и ушел наверх, в кабинет. Варя осталась в женской компании.

В кабинете было значительно тише. Стол, как всегда, содержался в идеальном порядке. В самом начале наших отношений, когда мы еще даже не съехались, Лена шутила, что все предметы я раскладываю по линеечке: тетрадь, ноутбук, ручка в деревянной подставке — все всегда должно было находиться на своих местах. Так было и сейчас, идеально и четко, даже пыль почти не осела.

Я открыл нижний ящик, и он — конечно же — все еще был там: большой белый конверт с несколькими распечатками.

 Я не открывал его с того дня, как привез из офиса, как будто это что-то могло изменить. Как будто простая дистанция между мной и документами, преграда в виде бумажного конверта спасала от последствий.

Я положил его на стол, потом взял в руки, почти физически ощущая вес нежеланных решений.

«Заявление о расторжении брака», — гласила первая строка документа. Там же виднелась ее подпись. Дальше шло соглашение о совместной опеке. Соглашение о разделе имущества было почти символическим, мы никогда не дрались за квадратные метры или купленную бытовую технику.

Я не хотел подписывать эту пачку бумаг, я не верил, что она правда уйдет. Тогда, до аварии, она была другой: уставшей, холодной. Ее голос больше походил на бормотание человека, потерявшего смысл жизни.

А сейчас?

 Сейчас она смеялась на кухне, готовила, спала в моей футболке и выходила к завтраку заспанная и непринужденная. Смотрела на Варю с таким теплом, будто снова училась быть мамой. Смотрела на меня…

Иногда я ловлю себя на мысли: если бы мы только встретились сейчас, если бы все это было началом, а не продолжением разбитого.

Я провел пальцем по углу бумаги, встал с места. Подумал, может, выкинуть их? Ритуально сжечь на костре для барбекю?

 Но все же оставил папку на столе.