8. Вдова и кабачок

– Аяна!

В дверь тихонько стучали. Она подняла тяжёлую голову с жёсткой подушки, пахнувшей сеном, и вытерла рот.

– Аяна!

– Заходи, Саорин.

– Уже почти восемь. Ты поедешь домой?

– Да. Спасибо, что разбудила.

– Ты спала весь день. С тобой всё хорошо?

– Не знаю, – честно ответила Аяна, глядя на свои ладони. – Надеюсь, что да.

– Ну ладно. Там остались овощи с курятиной, тебе завернуть с собой?

Аяна поколебалась. Ей не хотелось есть, но Иллира опять будет ругаться.

– Да... Давай.

– Я в горшок отложу. Вернёшь его завтра.

– Спасибо. А почему осталось? Парням не понравилось?

– Так они в таверну собрались. Там, небось, и нажрутся... во всех смыслах.

Точно. Воскресенье. Таверна "Морской Баран". Анвера приглашали туда посидеть со всеми.

Аяна резко села. Что там говорил Харвилл? Он говорил, что в трактирах узнаёт сплетни, потому что трезвому ничего не рассказывают, и трезвые молчат, и ещё, как он сказал, "что у трезвого на уме, то у пьяного на языке". Ей необязательно идти к Конде, чтобы разузнать хоть что-то о "Фидиндо". Камьеры знают всё, она в этом уже убедилась, и застарелые бугры на ухе Като были дополнительным тому подтверждением. Возможно, не только Конда остался на берегу? Может быть, ещё кто-то остался в Ордалле? Тогда хоть что-то прояснится о том, куда пропала Лойка.

– Да, я что-то слышала об этом, – кивнула Аяна. – У них что, у всех выходной в этот день?

– Да. Специально выходной берут, – вздохнула Саорин. – Потом мучаются в понедельник.

Ну, пить, положим, там необязательно. Ригрета как-то раз рассказывала, что однажды оказалась в компании подвыпивших кирио, из которых сразу двое жаждали завладеть её вниманием, а она, сохраняя бдительность, щедро делилась содержимым своего бокала со стоящим рядом крупным растением в горшке. Она показала, как изящно подносила бокал к губам, делая вид, что отпивает. Аяна тогда будто воочию видела, как багряное вино смачивает красные губки Ригреты, а кирио смеются, красуясь перед ней в обставленной дорогой, производящей впечатление мебелью гостиной, хотя Ригрета рассказывала это, сидя посреди тёмного, захватанного, пахнущего кислятиной трактира с мутным стаканом дурного ачте в руке.

Она поморщилась. Вот и лето прошло. Лето, на которое у неё было столько надежд. Ещё шесть недель, и Кадиар с труппой будет уже у кира Суро Лутана, в его гостеприимном доме. Интересно, что нового у Харвилла? Скучает ли кир Лутан по обворожительной Ригрете? Он такие взгляды бросал на неё, провожая!

– Да-а... – протянула она. – Небось, всю ночь сидят?

– Да. Как стемнеет, так и заваливаются. После половины десятого. Потом провожают друг друга остаток ночи.

Аяна прикинула. Половина десятого. Она как раз успеет вернуться домой и перестирать вещи.

– Понятно. Да, теперь я понимаю, почему они по понедельникам всегда такие хмурые.

– Понедельник для них – тяжёлый день. Ну что, едешь домой?

– Да. Кир Анвер поедет.

– Я хотела попросить тебя и кира Анвера быть осмотрительнее. А почему он кир? Он знатный?

– Вроде бы нет. Просто так его имя производит больше впечатления.

Саорин рассмеялась.

– Это уж точно. Ну всё, сейчас принесу еду.

Вечерняя дорога встретила подсвеченной закатом брусчаткой. Аяна ехала в тот дом, который теперь называла своим, и смотрела, как вытягиваются тени от ног Ташты, изломанные краями камней дороги, удлинённые солнцем, которое катилось за гладь залива. В половину девятого оно спрячется за горизонт, как сияющая медная монетка прячется в щель кармана в день, когда Уителл выдаёт выручку, делая пометки в большом синем журнале. А ещё через полчаса и свет тоже станет синим, синим, как печальные или тревожные глаза Гелиэр. Аяна изо всех сил надеялась, что они теперь никогда не станут такими синими, что они сохранят это сегодняшнее трепетно затаённое в них ожидание счастья.

Ташта шагал, и вдруг снова тревога приняла её в липкие, тревожные, холодные объятия, гладя по шее ледяными пальцами. Всё, что она задумывает, каким-то образом рушится. А что если Мират в последний момент откажется от брака? Саорин сказала, что у него есть такая возможность...

Да ну, быть такого не может. Не может. Слишком много она пережила, чтобы он вот так взял и отказался. Да и зачем? Мират любит Гели. Пусть это лишь страсть, о которой как-то раз говорила олем Ати на занятиях в учебном дворе, когда они истолковывали одно из сказаний. Пусть. Олем тогда сказала, что страсть даётся людям, чтобы, закрыв глаза, не видя ничего, ринуться в объятия друг к другу, а потом уже вырастить из этой страсти нечто большее. Дальше Аяна не очень слушала, потому что ей эта тема тогда показалась немного скучной, Коде очень смешно косился на Тили, а в затылок кто-то сзади кидался ягодками купресы  Аяна всё время отвлекалась и вертелась, пытаясь уличить озорника, и в конце концов олем Ати попросила её не мешать и посидеть за открытой дверью. Аяна обиделась и ушла домой, и потом долго не ходила на занятия, если видела на листе имя Ати, написанное её ровным, мелким почерком, буквами, похожими на силуэты птиц на верёвке для белья.

Как же она жалела об этом сейчас и каждый раз на своём пути. Может быть, она бы услышала слова, которые помогли бы ей, как та табуретка в Хасэ-Даге, раз и навсегда покончить с касаниями ледяных пальцев тревоги.

– Кимо, Кимате, – пела она, пытаясь успокоиться, пока стирала в большой лохани рубашки и штаны. – Ареме даре, гойа то веа, кодани ме лойо, ланто терайе!

Кимат бегал вокруг, смеясь, и повторял за ней, смешно картавя.

– Ты учишь его своим песням? – спросила Иллира, выходя во двор с корзиной белья. – Вот, это тоже постирай, пожалуйста. Тяжело нагибаться.

– Давай. Это не песня, это скорее присказка... Ну, ласковая... не знаю. Ну да, можно сказать, что и песенка. Любимый первенец, радость моей жизни, прохлада весёлой реки, неспешно и светло текущей по родной земле... Как-то так.

– У вас красивый язык. Очень певучий. Арнайский не такой. Я его не знаю, но кирио на нём говорили, когда какие-то дела обсуждали при катьонте. Он как будто окликает...

– Да, он совсем другой. И очень много устойчивых сокращений, гораздо больше, чем у нас.

– А как называется ваш язык?

Аяна выпрямилась. Палец Конды постукивал по столу, и тёмное кольцо с обтёртыми до серебристого блеска краями на соседнем пальце слегка вздрагивало.

Она одёрнула себя. Всё. Конец истории. Надо привыкать к этой мысли.

– Я не знаю, – сказала она, подавив ком в горле. – Есть наш язык, и есть общий, – сказала она. – Наше хранилище сгорело очень много лет назад. Никто не знает...

– Обидно. Я не из кирио, но всегда интересно узнать больше о том, кто ты и кто были твои предки.

– Ну, наверное, да. Знаешь, да. Я сейчас вспоминаю своих предков, и не могу вспомнить их дальше прапрапрабабушки Веви. Дальше надо смотреть родовую книгу.

– Ваш род есть в родовой книге? – удивлённо улыбнулась Иллира. – Так ты всё-таки кира?

– Выходит, что так, – пожала плечами Аяна. – У нас вся деревня там есть, – улыбнулась она тоже. – И верхней деревне, что в трёх рандах дальше от моря, тоже есть своя книга. Две деревни кирио, представляешь?

– Да уж. И все грамотные, как ты.

– Да.

Они развесили бельё на верёвке, натянутой от нужника к дому. Белые и серые рубашки, штаны, простыни, колыхаясь, парусами разделяли два соседних двора.

– Как ты? – спросила Иллира. – Ты ела?

– Ой, нет. Я оставила горшок на кухне. Мне Саорин собрала остатки.

Она сходила в дом и вынесла Иллире стул, а сама села на лесенку рядом. Еда остыла, но Аяна вылавливала кусочки курицы и прямо с вилки скармливала Ишке, а он тянул, растопыривая когти, лапу к вилке, торопя её.

– Ненасытный, – сказала Иллира, глядя, как он подобрался и сгорбился, чавкая, над очередным кусочком. – Я думала, он просто дорвался до еды, наест бока – и прекратит смотреть таким голодным взглядом, но нет. А может, он про запас... Что ты с ним дальше будешь делать?

Она гладила по голове притихшего, усталого Кимата, который вяло бродил рядом, а Аяна замерла.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, не желая знать ответ.

– Ты прикормила его...

– Это ты меня убедила. Если бы ты не сказала...

– Какая разница? Ты бы всё равно рано или поздно начала его прикармливать, разве не так? Он принадлежит Кариемелинте. Будешь пытаться его выкупить? Что ты вообще теперь собираешься делать, Аяна?

К этому вопросу предыдущая беседа её не подготовила. Аяна сидела и не могла вдохнуть, а Ишке подошёл поближе и попытался длинными белыми когтями выудить из горшка, стоявшего перед ней, мясо, но вытащил лишь кусок кабачка и брезгливо встряхнул лапой.

"Однажды юная вдова задумала тушить рагу... – пришли в голову слова песенки о вдове и кабачках, которые ей написал кто-то из девушек в доме кира Усто Дулара. – Ах, как без свежих овощей прожить всю зиму я смогу..."

Аяна попыталась отвлечься, про себя напевая её, пытаясь сделать так, чтобы весёлую, подпрыгивающую мелодию заело в голове, и она вытеснила бы другие мысли. " ...Подносит к розовой щеке... Ах, как же кожица нежна и как ухватист он в руке..."

Это не помогло. Слёзы подступали к глазам, а комок в горле вновь душил. Ишке намывал усатую морду, косясь на Аяну.

– Иллира, это опять возвращается, – пробормотала она. – Мне страшно так, что у меня болит живот. Тоска и страх мешают мне думать.

– Тебе будет страшно, пока ты не решишь этот вопрос, – вздохнула Иллира. – Этот страх будет преследовать тебя. Как запах грязных, заношенных и в чём-то густо измазанных портков, которые скомкали и запихнули в шкаф под твои чистые рубашки, под полку с платьями, чтобы скрыть следы хулиганства. Он будет вылезать в неожиданные моменты. Каждый раз, когда ты подойдёшь слишком близко или, тем более, если хоть немного приоткроешь дверку. И чем дольше там лежат эти вонючие портки, тем гуще вонь. Тем больше вероятность, что всё остальное пропитается ею, и с некоторых вещей запах так и не выстирается. Эх, – снова вздохнула она. – Хорошее было платье. Тебе нужно разобраться с этими портками, выкинуть или привести в порядок, потому что будет обидно найти их, когда они уже никому не будут впору, при этом успеют что-то ещё испортить.

– Ох, да... Я ругала его за это. Он всё время комкал грязные рубашки в мешок. Он даже не причёсывался, Иллира. Он причёсывался два раза в неделю, пятернёй. Я удивилась, когда нашла в его вещах гребень.

– О, он в первый раз привёз мне такой же из Нанкэ. Они их там из ароматной древесины вытачивают. Со временем запах теряется, но, когда расчёсываешься, дерево нагревается и снова пахнуть начинает.

Иллира сидела, обнимая живот, и глаза были влажными.

– Он перед отъездом подошёл, когда я причёсывалась, и прижался носом к моей макушке. Я попыталась его тоже причесать, но он увернулся и ещё и обиделся. Сказал, что не маленький, и может и сам это сделать. Наверное, он купил себе гребень, когда они покидали Нанкэ.

Аяна печально сидела, кончиками пальцев слегка касаясь короткой гладкой шерсти на шее Ишке. Он сыто щурился, обернув хвостом лапы, и смотрел на дома за заборчиком и ручьём, и вдруг неловко подался шеей ей под пальцы, наклоняя голову.

– Он ласкается? – изумилась Иллира.

– Да. Иногда. Но он так и не научился не стягивать с меня покрывало, когда убегает в окно.

Глубокая ранка от когтя Ишке на лодыжке вдруг заныла. Он ранил её, убегая в окно.

На миг синие сумерки стали фиолетовыми от багрового всполоха ярости.

– Эй, эй, только не надо вот опять, – испуганно скрипнула стулом Иллира. – Хватит. С этой штукой на твоём лице это выглядит ещё страшнее.

Ледяное море печали омыло плечи Аяны, как волны омывают берега вечно ледяного Одинокого острова. Она встала, отставляя горшок.

– Иллира, я сегодня ухожу. Буду очень поздно.

– Что? – возмутилась Иллира. – В каком это смысле поздно? Куда собралась? Неужто поговорить решила? Неужели к...

– В смысле, не я, а кир Анвер. Нет. Та история закончена. Понимаешь?

Аяна стиснула зубы, но это не помогло. Скулы сводило, глаза намокли.

– Я услышала достаточно. Сначала я думала, что ты права, и надо поговорить. Но он сказал такое, что до сих пор звенит у меня в ушах. Он сказал, что я бы могла избавиться от ребёнка, если бы он был зачат... не по моей воле. Он сказал, что лучше бы я его так обманула, и пришла к нему, скрывая всё. И это сказал он, который женился и мучает жену... Как же он изменился! Я вспоминаю тех двоих в Хасэ-Даге... Ты понимаешь, что, если бы не Верделл... Если бы я не носила дитя, то я могла бы и правда понести от кого-то из них!

– И ты бы ничего не стала делать?

– Иллира, я не могу ответить тебе на этот вопрос. Меня раздирает омерзение, даже если я заглядываю хоть на миг дальше, представляя, что Верделл мог задержаться на торгу. Я не могу даже отдалённо представить это.

– А откуда он может представить это? Он же воспитан в мысли, что осквернит девушку, если с ней наедине останется до того, как они хлебнут из свадебной чаши! Он  двадцать лет привыкал к мысли, что бесплоден! Вырос с уверенностью, что женщины может касаться лишь её мужчина... Ты сказала, он мебель ломает. Ты сама-то что наговорила ему в этом припадке безумия, после которого вся в крови была? В его крови, к слову! Ох, надо было запереть тебя. Зачем я тебя отпустила...

Аяна стиснула голову руками.

– Да что же у вас тут за страсть всех запирать? – отчаянно воскликнула она. – Какая ему разница, кто меня касался? Его не женили насильно! Мне сказали, у каждого есть одна, самая последняя возможность отказаться от брака! Какого чёрта он ревнует меня, если сам посылал за женой и... и...

– Тихо, не ори. Почему ты спрашиваешь меня? Я не знаю, как там всё было, а говорить с ним ты не хочешь. Смотри, Кимат совсем сонный. Знаешь, нам пора прекращать эти разговоры при нём. Ты слишком разъяряешься. Это может плохо на нём сказаться.

– Нам вообще надо прекращать эти разговоры не только при нём, но и... о нём. Ты права, мне нужно думать о том, что будет дальше.

– Ты меня удивляешь. Ты иногда говоришь, как взрослая. Правда, поступки твои...

– Я и есть взрослая. Дорога приучила меня беречь силы. В шестнадцать лет я могла позволить себе на две недели упасть в эту серую жижу, которая убивала меня, но в какой-то миг, я сама не знаю, в какой, у меня перед глазами встала мама. Как она лежала, спиной ко мне, и плакала. Она лежала так полгода, и отец извёлся и похудел, и мы все пытались заниматься своими делами, но где-то тут, – Аяна показала на краешек уха, – всё время думали о ней, о том, как ей плохо. Ей помогла олем Ати. У меня в дороге не было олем Ати, но я постоянно пытаюсь вспомнить, что она говорила маме и другим.

– Но при этом ты не пытаешься ничего сделать с пламенем, которое сжигает тебя.

– Я не знаю, о чём ты говоришь. Никакого пламени нет. Он затушил всё своими словами.

– Донеси Кимата наверх, – сказала Иллира, качая головой. – Он не дойдёт сам. И поезжай. Ты обманываешь себя, и раздражаешь меня своим упрямством, а это вредно в моём возрасте и состоянии.