Глава 7.

— У тебя проблемы с ней?

— С кем?

Катя сделала внушительный глоток виски, которое оказалось у Дэна в симпатичной, маленькой фляжке. Бабуля уже уснула, и о ночном гулянье внучки ничего не знала. Город тихо дремал под покровом темноты, в траве воровато трещали цикады. Даниэль толкнул качели, на которых сидела девушка, и тоже приложился к горлышку.

— С твоей матерью.

Она горько усмехнулась, разглядывая вдали поблёскивающий под лунным маревом океан. Иногда слышался гудок судна, и Дэн, прикладывая фляжку ко рту, протяжно в неё дул, вторя в ответ.

— Не уверена, что эту женщину можно назвать словом мать. — нехотя слетело признание, заставив Екатерину поморщиться. — слушай, ты умеешь хранить чужие секреты?

— Никогда об этом не задумывался. Хочешь излить душу — валяй. Я вроде не трепач. — пожал он плечами, приковавшими её внимание.

У него было тренированное тело, сейчас, когда Даниэль снял футболку, перекинув жгутом на шею, Катя видела его полуобнажённым, и зрелище завораживало. Алеку она не солгала, в России у неё действительно не было парня, но она не забыла, как себя вести с мужчинами. Дэн был из тех, кто не выставляет напоказ свою сексапильность, но и скрывать её не стремится. У неё даже зуд в ладонях начался от желания дотронуться до тугих бицепсов, или потрогать мягкие, курчавые волоски на груди, тонкой дорожкой тянущиеся к резинке штанов.

— Баш на баш? — улыбнулась она, похлопав ладошкой по доске, и подвинулась, предлагая ему усесться рядом. — тебе ведь есть, что рассказать об отношениях с дедом? Не очень он тебе рад.

Дэн опустошил тару, и без всякого зазрения совести швырнул на землю. Ветер мерно раскачивал пустые качели, их скрип успокаивал. Странное какое-то умиротворение овладело Катей, может, это алкоголь виноват. Плевать. Она долгие годы хранила под замком свои эмоции, и теперь они рвались наружу, подобно снесённой наводнением плотине.

— Чёрт… — сипло рассмеялась, вцепившись пальцами в деревянное сиденье. — я вообще не умею говорить по душам.

— Тогда поиграем в копа и подозреваемого. — с усмешкой выдвинул предложение Даниэль. — я буду задавать наводящие вопросы, а ты правдиво отвечать. Идёт?

— А если ты спросишь о чём-то личном? — Екатерина поразилась игривости в своём тоне, и поспешно спрятала взгляд, притворившись, будто рассматривает что-то на земле.

— Мы уже выяснили, что я не болтливый. — неожиданно Дэн наклонился, и на мгновенье, у неё испуганной пташкой взвилась мысль, что он хочет её обнять.

Но мужчина этого не сделал. Впрочем, то, что произошло, было намного хуже. Его прохладные пальцы зацепили ворот (она нарочно облачилась в строгое платье — карандаш, дабы скрыть максимум тела), и Катя вздрогнула, ощутив на коже его прикосновение. Прямо там, где огнём загорелась дата «четвёртое августа».

— Итак, вопрос. Зачем ты себя калечишь? — обвёл Даниэль контуры выпуклого шрама, глядя в глаза Екатерине.

Тема была ей неприятна. Но уже не смертельно неприятна, теперь Катя могла об этом говорить. Резаться она начала лет в двенадцать, да, точно, именно в том возрасте Екатерина впервые через много лет прилетела на лето к Бабуле, тогда-то и появилось слово «лицемерие» под коленом. В месте, где никто не увидел бы это безобразие, ведь она всегда носила либо штаны, либо длинные юбки и платья. И, не дай Бог, мать узнала бы, что дочь выбрала столь специфический способ выражать эмоции — злость, неуверенность, или любые другие.

Истоком её маленьких пакостей — причинять себе боль, стали постоянные ссоры с Ольгой. Та вечно ей лгала об отце, не проявляла должного внимания, которое так необходимо девочке подростку. Сейчас Кате двадцать лет, и на её теле пестреют уродливые отметины в самых неожиданных местах — лицемерие, четвёртое августа, сука, предательство, и ряд иных «напоминаний» — о каждом пережитом сильнейшем потрясении.

— С юности. — наконец, выдавила она, стараясь не выдать беспокойства.

Откровенничать об этом девушка не желала, тем более, с малознакомым парнем. Но Даниэль внушал ей доверие, хотя это было странно, учитывая, что встретились они только сегодня.

Она молча провела пальцами по своему колену, чуть не физически ощущая, как пылают все нанесённые ею самой же шрамы.

— Тебе не хватало заботы и ласки… — не спросил, а сказал он так, будто наперёд знал ответ. — я тебя понимаю. Моё детство тоже нельзя назвать безоблачным.

Он умел слушать, и не навязывал собственное мнение, не осуждал, чего так боялась Катя, когда с ужасом думала о том, как отреагировал Алек, когда первый раз заметил её «художества». Она выпрямилась, и их с Даниэлем взгляды пересеклись. Лишь на мгновенье, но этого хватило, чтобы по её щекам разлился жар смущения, а ладони с силой вцепились в сиденье качели.

— Джеймс не слишком тебя жалует. — хмыкнув, произнесла, пытливо на него взирая.

— Он меня ненавидит. — мужчина подался назад, просунув руки за верёвки, и оттолкнулся ногами, раскачивая качели. — я у него как кость в заднице. Моя мать была сиделкой при отце Алекса. Подтирала за ним дерьмо, выслушивала пьяные бредни, вытаскивала из депрессии. А заодно спала с ним.

Подхватив пустую банку из-под пива, которую Катя положила между ними, он размахнулся, и швырнул её в темноту. Похоже, разговор потёк не в том русле, и девушка собиралась сказать что-нибудь нейтральное, но Дэн её опередил:

— Ты когда-нибудь ночевала на улице? Спала на траве под дождём, как побитая шавка?

Она безмолвно мотнула головой.

— А мне порой приходилось воровать, чтобы с голоду не сдохнуть. — сквозь зубы продолжал Даниэль, мерно отталкиваясь ногами от земли. — бабушка была очень дряхлой, она не могла за мной усмотреть. А я рос мелким подонком, Кэтрин. Рано пристрастился к травке, гонял с местной шпаной на мопедах, устраивал варварские набеги на ночные магазины. В основном, крали пойло и сигареты. Иногда обчищали карманы у какого-нибудь чувака, возвращающегося поздним вечером по безлюдному переулку. Мать навещала нас часто, но ей надо было батрачить, чтобы прокормить и одеть меня. А я бунтовал, потому что считал, что быть послушным мальчиком это унизительно. Так меня учили уличные бродяги.

Что-то жгуче-горячее, липкое чувствовалось в правой руке, и Катя неожиданно поняла, что их с Дэном пальцы крепко сплетены. Она сделала движение, чтобы высвободиться, но вместо этого вдруг оказалась у мужчины на коленях. От него терпко пахло перегаром и табачным дымом, и этот запах будоражил, ибо вкупе с ним жар его тела передался и ей.

Он не пытался нагло облапить её, чего она опасалась. Просто прижал к себе, ласково поглаживая одной рукой по спине, а другую запустил в её волосы. Влажное дыхание обдало шею за ухом, заставив Катю мелко вздрогнуть.

— Не жизнь у меня была, детка, а сплошной геморрой. — шепнул хрипло Дэн, захватив губами мочку, и слегка куснул.

— А твой брат… Алекс. — легонько скользнув кончиками пальцев по его затылку, подала голос Катя, — он тоже относится к тебе скверно?

— Алекс с пелёнок был любимчиком деда. — на миг, отстранившись, Даниэль подул на мочку её уха, и щекотливо просунул язык в раковинку, ввергнув Катю в новую волну дрожи. — скоро ты поймёшь, что это означает. Джеймс сидит на верхней ступени семейной иерархии, ему все чуть не рот заглядывают, а он всеми понукает. Мой папаша Итан был безвольным слабаком, я думаю так, пил он не потому, что вырос во вседозволенности. Ему не хватало мужества хоть раз послать старого пердуна на хрен. А Алекс, детка, действует умнее. Прикидывается, якобы исполняет волю старика, а на самом деле, поступает, как сам считает нужным.

— Твой брат и моя мама друг друга стоят. Даже любопытно, кто кого сожрёт первым. — вздохнула она, уткнувшись лицом в его макушку.

Вот так хорошо ей не было очень давно. Быть такой, как есть, честно и открыто обсуждать самое сокровенное, не боясь вызвать у собеседника отвращения. Маман пришла бы в негодование, узнав об её непристойном поведение. Ещё бы, с точки зрения аристократки Ольги Рейн, сидеть на коленях у незнакомого парня, позволять ему маленькие, почти невинные шалости, и признаваться в своих грешках юности — это хуже всякого другого позора.

Телефон раз, наверное, в пятисотый, вибрацией оповестил о входящем смс-сообщении. Катя решила снова проигнорировать сигнал, скорее всего, это мать шлёт гневные послания, не дождавшись от неё звонка с отчётом, дома ли она. К чёрту!

— Ты красивая. — шёпот Даниэля раздался совсем близко от её лица, и Екатерина чуть повернула голову, невольно затаившись в ожидании — осмелится поцеловать или нет? — по правде, ты самая классная девчонка из тех, что я встречал в последние годы.

А его рука медленно очерчивала слово «дрянь», сбоку на шее, прикрытое волосами, и Кате почему-то не хотелось его останавливать. Вокруг было так темно, что, казалось, протяни ладонь, и поймаешь густое, чернильное облако ночи. Лишь фонари кислотными пятнами разбрасывали свет на землю позади качелей.

— Мне пора домой. — тоном примерной девочки сказала она, и её дыхание смешалось с его неровными, прерывистыми выдохами и долгими вдохами.

А губы тянулись к его губам, и в голове был туман от выпитого пива.

Вряд ли в эти минуты она до конца осознавала, что делала, разум подчинился нахлынувшим эмоциям. Тепло объятий Дэна, его покорность раззадоривали её, и, не встретив сопротивления, Катя продолжила натиск. У него были мягкие губы, прикосновение к ним взбудоражило. На поцелуй он ответил, позволив ей самой решить, остановиться или идти дальше. Но, когда её язык попытался проникнуть ему в рот, Даниэль за плечи её отстранил.

— Почему…? Я… тебе противна? — смогла промолвить она только это, враждебно вглядываясь в его лицо, блеклым пятном проступающее в сумраке ночи.

— Нет. Ты не противна. — тихо возразил он, и, резко подавшись вперёд, взъерошил волосы, а потом провёл ладонями по щекам, словно за тем, чтобы остудить жар. — не в этом дело, детка.

Она спрыгнула с качелей, чувствуя прилив раздражения. Одёрнула подол, рывком подтянула рукава, которые Дэн, лаская её руки, закатал по локти. Откинула налипшие на щёки кудряшки, и язвительно фыркнула:

— Надо же, да ты у нас примерный мальчик! Не трахаешься с первой встречной. А, ну, да, наверное, боишься, как бы серый кардинал не пронюхал про твои проказы, и не вышвырнул тебя из своего дворца! Ладно, расслабься. Я не покушаюсь на твоё целомудрие.

Не следовало этого, конечно, говорить. Что вообще на неё такое нашло? Она ведь никогда не вела себя, как заправская стерва, и вдруг… Кате стало стыдно, и она осталась стоять спиной к мужчине, не зная, как исправить ситуацию.

— Да плевать мне на мнение Джеймса. — невозмутимо сказал Даниэль, и позади неё послышалась возня.

Он тоже слез на землю, поддел носком кроссовки камень, отфутболил прочь, и тот с глухим стуком ударился о сетчатый забор.

— Не хочу, чтобы ты думала, что я воспользовался твоим нетрезвым состоянием.

Катя оглянулась. Дэн смотрел не на неё, а куда-то, поверх её плеча. Держал руки в карманах, и покачивался с носков на пятки.

— Извини, я ляпнула, не подумав. — признала она свою вину, и, шагнув к нему, тронула за запястье. — не сердишься?

— Забыли. — секунду помолчав, он притянул её к себе, обняв за поясницу, и звонко чмокнул в висок, задержав губы на бешено бьющейся жилке чуть дольше, чем требовалось. — пойдём, провожу до дому.

Всю дорогу никто не проронил ни слова, но молчание не тяготило Екатерину. Она была рада знакомству с Даниэлем, и не хотела, чтобы оно закончилось, лишив её возможности узнать, во что может это вылиться. В окне на нижнем этаже бабушкиного дома горела напольная лампа, Катя не погасила свет, дабы не споткнуться по возвращении, крадясь в темноте. Будить Эбби было бы жестоко, ей нужен покой. Но ещё хуже, если та застукает внучку при попытке бесшумно подняться в свою спальню, а утром начнёт расспрашивать, где ту носило.

Нехотя высвободив пальцы из ладони Дэна, девушка коротко обхватила его за плечи, и поцеловала в щеку. Он поднял руку в знак прощанья, а когда Катя уже распахивала дверь, стараясь не звенеть ключами, неожиданно негромко выдал:

— Мне понравился поцелуй.

У неё снова заалело лицо, а сердце ускорило ритм. Но она не обернулась, и, улыбаясь своим мыслям, тихонько юркнула в холл. Похоже, жизнь не совсем паршивая, и нелепый брак матери теперь не казался ей катастрофой. Это же не конец света, чёрт возьми! Пусть Ольга делает, что считает нужным, а Катя уже взрослая, и маман не посмеет больше ей командовать! День удался, а значит, не всё так плохо.