Глава 6. Что говорят страницы, когда ты не просишь

Той ночью я снова читала. Но по-другому.

Раньше — жадно, торопливо, перелистывая страницу за страницей, как голодный хватает хлеб. Теперь — медленно. Касалась бумаги кончиками пальцев и ждала, пока текст расцветёт весь, до последней буквы, до последнего завитка почерка. Не торопила. Не подгоняла. Просто — была рядом и ждала.

Может быть, он тоже этого хотел. Не чтения — присутствия.

«Пятьсот четырнадцатый год. Я начал строить дом. Не в гнезде, не в пещере — дом. Человеческий. С крышей, и дверью, и окнами, и полом, который не из камня, а из дерева — тёплый, гладкий, немного скрипучий. Зачем? Не знаю. Нет — знаю. Потому что ты — человек. Или полукровка. Или эльф. Кем бы ты ни была — ты не дракон. И тебе нужен дом. Не пещера с каменным дном и сквозняками, а дом, в котором пахнет деревом и огнём, и можно ходить босиком, и есть окно, в которое видно небо. Я строю его сам. Своими руками — человеческими, неуклюжими, я всё время зажимаю палец молотком и ругаюсь так, что Алтейр прилетает проверить, не случилось ли чего. Но я строю. Мне нравится. Мне нравится думать — вот здесь будет стол, и ты будешь сидеть за ним, и есть что-нибудь, и крошить на скатерть, а я буду смотреть и молчать, потому что не смогу говорить от счастья.»

Он построил дом. Для меня. За тысячу лет до моего рождения. С деревянным полом и окном, в которое видно небо.

И я подумала — если он жив, если он спит на Аэн-Тарисе в серой спячке, то этот дом — стоит ли он ещё? За тысячу лет дерево сгниёт, крыша обвалится, стены рассыплются. Или нет? Магия дракона — особенно такого, с «аномальной силой потенциальной связи» — может хранить вещи вечно. Может, дом стоит. Пустой, тихий, с пылью на деревянном полу. С окном, в которое видно небо. Ждёт.

Как и он.

Перевернула страницу.

«Шестьсот тридцатый год. Мне семьсот тринадцать лет. Я перестал считать дни. Вместо этого считаю вещи, которые хочу тебе показать. Закат над Аэн-Тарисом в четвёртую луну, когда небо становится розово-зелёным и похожим на внутренность ракушки — раз. Грот под водопадом на восточном склоне, где живут светящиеся рыбки, крошечные, как ногти, и сияют так ярко, что можно читать — два. Поляну на вершине, засаженную чёрными ирисами, которые мой прадед привёз из Далёких Земель — они цветут раз в тридцать лет и пахнут как ночь после дождя — три. Мою библиотеку — да, у меня есть библиотека, настоящая, с тремя тысячами книг, и да, я понимаю иронию: дракон собирает книги для девушки, которой нет, — четыре. Мой голос — тот, настоящий, драконий, который звучит не как человеческий голос, а как гром, если бы гром умел шептать — пять.

Я остановился на пяти. Их больше. Намного больше. Но если я запишу все, в книге не останется места для слов.»

Я улыбнулась. Впервые за несколько дней — не от растерянности, не от испуга, не от горечи. От нежности. От чистой, простой, ничем не замутнённой нежности к существу, которое я никогда не видела, чей голос не слышала, чьё лицо не знала — но которое за столетия до моего рождения посадило для меня чёрные ирисы и собрало три тысячи книг.

Кто это делает?

Безумец? Романтик? Дракон, чей инстинкт аэль настолько силён, что превращает ожидание в искусство?

Или просто — тот, кто любит? Без ответа, без надежды, без гарантий. Любит, потому что не может иначе. Потому что любовь — не то, что ты выбираешь. Любовь — то, что выбирает тебя.

Следующая страница — и тон изменился. Резко, как порыв ветра. Буквы стали мельче, теснее, плотнее — как будто он записывал торопливо, в панике.

«Что-то случилось. Не знаю, что именно. Чувствую — нет, не чувствую, знаю, всем телом знаю — мир меняется. Потоки стали нестабильными. Маяки мигают. Два дальних острова — те, что я видел с юго-западного обрыва, — исчезли. Не опустились. Не сместились. Исчезли. Были — и не стало. Алтейр говорит — надвигается Разлом. Великий Разлом, который случается раз в несколько тысяч лет, когда потоки перестраиваются и острова перемешиваются, как карты в колоде. Опасно. Очень опасно. Маленькие острова гибнут первыми.

Аэн-Тарис — маленький остров.

Я поставлю щит. Самый сильный, на какой способен. Закрою остров от мира — от ветров, от Разлома, от всего. И уйду в сон. Серый сон. Потому что если Разлом придёт и мир изменится, я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем он успокоится. Годы. Десятилетия. Века. Я могу пережить это только одним способом — спать. Спать и ждать.

Книгу я оставлю в том месте, где ты найдёшь. Не знаю, как она туда попадёт. Но она попадёт. Чешуя знает. Чешуя всегда знает.

Ты придёшь. Ты найдёшь книгу. Ты прочитаешь мои слова. И тогда — тогда ты решишь. Прийти ко мне — или нет. Я не буду просить. Не буду умолять. Не буду требовать. Ты свободна. Связь аэль — не тюрьма. Не цепь. Не обязательство. Связь аэль — приглашение. Нежное, тихое, бесконечно терпеливое приглашение. Приди, если хочешь. Останься, если хочешь. Уйди, если хочешь.

Но знай — я буду ждать. Я буду спать, и ждать, и видеть тебя во сне, хотя не знаю, как ты выглядишь. И мне этого достаточно. Мне достаточно знать, что ты — есть. Что ты — будешь. Что однажды, в каком-нибудь далёком, невообразимо далёком столетии, девушка с серыми глазами (да, я настаиваю на серых — пусть весь мир спорит, а я знаю) возьмёт в руки эту книгу. И мои слова — расцветут.»

Я не плакала. Нет. Плакать — мало. Плакать — не то.

Я сидела, и держала книгу, и во мне происходило что-то, для чего нет слова ни на одном языке. Не горе, не радость, не любовь, не страх — всё вместе и ничего по отдельности. Как будто кто-то взял мою душу и повернул её на пол-оборота, и она увидела сторону реальности, которая всегда была, но скрывалась за спиной.

Он знал, что я приду. Не надеялся — знал. И это знание было настолько сильным, что он заснул на тысячу лет, отгородив свой остров от мира щитом из собственной магии, и положил книгу туда, где я её найду — в библиотеку, которой ещё не существовало, на остров, который ещё не назывался Эль-Нар, в академию, которая ещё не была построена.

Чешуя знает.

Чешуя всегда знает.

Я посмотрела на обложку. Тёмный янтарь. Тончайшие пластинки, подогнанные одна к другой, как мозаика. Каждая пластинка — его. Часть его тела. Часть его магии. Часть его души. Он снял их с себя — это больно, мастер Рувен рассказывал, снятие чешуи — один из самых болезненных ритуалов у драконов — и сделал обложку. Чтобы книга помнила его тепло. Чтобы книга нашла меня.

И нашла.

В щели за стеллажом, в секторе Д-17, в четверг.

В четверг, потому что четверги существуют для того, чтобы переворачивать жизни.

Я перевернула ещё одну страницу. Последнюю перед тем, как записи обрывались. Текст расцвёл медленнее, чем обычно, — как будто чернила нехотя выходили из глубины, как будто слова не хотели быть прочитанными. Или наоборот — хотели, но боялись.

«Если ты читаешь это — значит, мой сон окончен. Не потому что я проснулся — потому что ты пришла. Твои пальцы на этих страницах — первый рассвет после тысячи ночей. Я не знаю, чувствуешь ли ты. Но я — чувствую. Даже во сне. Даже через тысячу лет. Каждое твоё прикосновение к бумаге — как прикосновение к моей коже. Нежное. Тёплое. Живое.

Приди.

Или не приходи.

Но знай, что ты любима. Давно, долго, отчаянно, безнадёжно, бессмысленно — и всё равно. Всё равно.

Твой — даже если ты не моя.

Вейрен.»

Я закрыла книгу.

Положила на колени.

И сказала вслух, в пустую комнату, в темноту, в ночь:

— Я приду.

Обложка вспыхнула.

Не метафора — вспыхнула. Тёмный янтарь чешуи засиял изнутри, тёмно-золотым, тёплым, живым светом, как будто под пластинками зажглось маленькое солнце. Свет пульсировал — в такт моему сердцебиению. Или в такт его сердцебиению. Я не знала, чьё сердце задаёт ритм. Может — оба.

Свет держался несколько секунд. Потом угас — медленно, как тлеющие угли. Но тепло осталось. Стало сильнее.

Я подумала: он услышал.

Через тысячу лет, через щит, через серый сон — услышал.

И я больше не сомневалась.