Глава 15. Пляшущие человечки

Занятия по магическому искусству в академии всегда ставили первыми уроками. Объяснимо, в общем-то — ни на каких других занятиях мы не тратили столько сил. После магического искусства иной раз я-то чувствовал себя выжатым. Представляю, что должны были испытывать другие курсанты.

На сегодняшнем занятии нас ожидал сюрприз. Открылась дверь, и в аудиторию вместо Белозерова вошел Илларион Георгиевич Юсупов.

Поприветствовав нас, сказал:

— Всеволод Аркадьевич, к сожалению, неважно себя чувствует. Он попросил меня заменить его сегодня. Запишите тему урока, господа.

Юсупов подошёл к доске и вывел на ней безукоризненным почерком:

«Голѣмъ.

Основные функцiи. Созданiя, настройка».

По аудитории прокатился возбужденный шёпот. Да уж, интересная тема. Особенно для меня.

Юсупов уселся в преподавательское кресло и начал лекцию.

— Само понятие «голем», полагаю, известно каждому из вас, господа. Даже тем курсантам, которые временами жалуются на расстройство памяти, — с этими словами он уставился на меня.

К придиркам Юсупова я привык ещё по урокам военного дела. Ни одно занятие не проходило без того, чтобы этот негодяй не пытался меня поддеть. Получалось плохо, всё-таки в военном деле я разбирался не хуже него самого, и придирки заканчивались тем, что от моих ответов Юсупов багровел от ярости. Не раз и не два он грозил мне штрафными баллами и жалобами в ректорат, однако на мою сторону немедленно вставали Анатоль и Андрей. Оба они, как и собирались, посещали занятия по военному делу вместе со мной.

Когда Юсупов начинал шипеть и плеваться ядом, Андрей невозмутимо поднимался и зачитывал наизусть параграфы из свода академических правил, касающиеся штрафов. После чего спрашивал, какое именно из этих правил я нарушил. А Анатоль беспечно ронял, ни к кому не обращаясь, что на занятиях по военному делу не худо бы изучать военное дело — а не тратить драгоценные академические часы на обсуждение вещей, не имеющих отношения к этому, безусловно, важному и полезному предмету. Багровому Юсупову не оставалось ничего, кроме как возмущенно фыркать.

— Если вы имеете в виду меня, — уже привычно выдержав взгляд Юсупова, сказал я, — то не могу сказать, когда в последний раз я жаловался на потерю памяти. Вывод: проблемы с памятью не у меня.

В классе захихикали.

Побагровевший Юсупов отвернулся к доске. Проскрипел:

— Итак! Големы. Все вы, безусловно, не раз наблюдали работу этих магических созданий. Кто может привести пример?

Руки подняли почти все. Но вызвал Юсупов, разумеется, Кристину.

— Прошу, госпожа Алмазова.

— Более всего големы используются на складских работах, — поднявшись с места, принялась перечислять Кристина.

Выглядела она, кстати, отлично. Бодрая, свежая — цвела, как майская роза. Только вот на меня старалась не смотреть.

— А также на вокзалах и в портах, при погрузке и разгрузке транспортных контейнеров. На сортировочных работах. В строительстве. Иногда големы выполняют простейшие операции на производстве...

— А хороша, всё-таки, — задумчиво разглядывая стройные ноги и длинные чёрные волосы Кристины, проговорил Анатоль.

Сегодня он сидел рядом со мной.

Академию отличала довольно оригинальная система рассадки курсантов. Аудитории здесь были полукруглыми, парты стояли в три ряда, по периметру дуги. Посредине хорды находилась преподавательская кафедра и висела на стене доска — которая при необходимости, повинуясь жесту преподавателя, могла превращаться в экран.

На первом ряду сидели самые успешные ученики. А чем слабее успеваемость, тем удаленнее от кафедры было место курсанта. После каждого занятия преподаватель подводил итоги, и в следующий раз, войдя в аудиторию, мы видели на партах таблички со своими именами.

Интересная система. В моём мире, наоборот, на первые парты сажали отстающих — чтобы те находились на глазах у учителя. Здесь же за право сидеть возле кафедры приходилось бороться. Если рассуждать логически, разумный подход. Преподаватель будет тратить свои основные силы на тех курсантов, которым более всего интересен его предмет.

В каждой аудитории была ещё так называемая чёрная парта, стоящая особняком. Согласно академическим правилам, если курсант вёл себя на уроке «недопустимо», преподаватель мог посадить его за эту парту отдельно от всех. Такое наказание в академии считалось неслыханным позором. Я чаще всего сидел на первом ряду. Но на прошлом занятии по магическому искусству, когда мы изучали работу с электричеством, не рассчитал силы. Вместо того чтобы зажечь единственный светильник — наглядное пособие, стоящее передо мной на парте, — я зажёг люстры во всех аудиториях этажа. А заодно включил светильники в коридоре, в уборных и на лестнице. Белозеров назвал это неразумной тратой сил, посоветовал мне уделять больше времени работе с энергетическими каналами и снизил баллы. Поэтому на сегодняшнем занятии мне пришлось перебраться на второй ряд.

Анатоль такому соседству чрезвычайно обрадовался: сам он вылезал со второго ряда нечасто. Как правило, не из-за отсутствия знаний, а в связи с нарушениями дисциплины. Среди которых на первом месте было разглядывание симпатичных сокурсниц.

— Алмазова? — бросив взгляд на Кристину, спросил я. — Ну, так. Ничего.

Анатоль фыркнул.

— Знаешь, Костя, после падения с моста ты стал на удивление невосприимчив! Ещё летом, если бы на тебя положила глаз такая красотка...

— Алмазова? На меня? — удивился я.

— Нет, — усмехнулся Анатоль. — На меня.

— Ты допускаешь слишком много ошибок в словах «с удовольствием убила бы», — буркнул я.

— А ты, друг мой, совсем не знаешь женщин, — парировал Анатоль. — От ненависти до любви — как известно, один шаг. Алмазова по тебе с ума сходит — вот и бесится, что не обращаешь на неё внимания.

— Ерунда, — отрезал я. — Бесится она потому, что не может простить мне победу в Игре — во-первых. И мой восьмой магический уровень — во-вторых.

«А ещё эта красотка таскала в кармане передатчик, который взорвался прямо в руках у моего деда. Ну и, вероятно, наш разговор сегодняшней ночью симпатий ко мне не прибавил. Но об этом тебе, друг мой, знать не обязательно».

— Превосходно, госпожа Алмазова, — кивнул между тем Юсупов. — Право, к такому полному, развёрнутому ответу даже добавить нечего. Рекомендую всем брать пример, господа! А сейчас, перед тем, как начитывать вам теоретический материал, я покажу небольшой фокус.

И в руке Юсупова неведомо откуда появился небольшой диск толщиной едва ли сантиметр.

— Это серпантин, господа, — сказал Юсупов. — Обыкновенный бумажный серпантин.

— Серпантин? — вполголоса переспросил у Анатоля я.

В моём мире этим словом называли извилистую горную дорогу. Других определений я не знал.

— Ну да, — удивился Анатоль. — Рулончик бумажной ленты. Эти ленты бывают разных цветов. Их разбрасывают во время балов, маскарадов. Ленты вьются, переплетаются между собой — получается красиво и нарядно. Неужели ты не помнишь?

Помню, конечно. Как не помнить. Тридцать шесть лет только по балам и шастал...

— Теперь вспомнил, — кивнул я. — Спасибо.

Анатоль озадаченно покачал головой.

А узкая лента серпантина, которую Юсупов держал на вытянутой ладони, между тем сама собой начала разматываться. Оказалось, что с одной стороны ленты жёлтая, с другой — розовая. Над ладонью Юсупова поднялась двуцветная бумажная спираль — которая, будто живая, начала выплясывать невиданный танец, сгибаясь и скручиваясь. Несколько таких замысловатых движений — и на стол спрыгнул розово-жёлтый бумажный человечек.

Долгополова вскочила и восторженно зааплодировала. Воскликнула:

— Ах, какая прелесть! Браво, Илларион Георгиевич!

Юсупов в ответ небрежно усмехнулся — дескать, это только начало. Человечек затанцевал по столу. А над ладонью Юсупова вытянулась новая спираль.

Через две минуты человечков было уже пятеро. Они плясали на преподавательском столе, взявшись за руки. А я смотрел на этих крошечных големов и вспоминал других.

Ожившую башню, на моих глазах превратившуюся в каменного монстра. Остервенелые удары по земле огромных кулаков. Каменные ядра, одно за другим летящие мне в голову. Грузовики, несущиеся навстречу нашей машине. Смоляное чучело за рулём. Слепые глаза-пуговицы, с безмозглой яростью таращащиеся на меня. То, как швыряло меня в кабине грузовика, мчащегося навстречу смерти. Свою злость и отчаяние — я намертво приклеен к этой дряни! Я ничего не могу сделать!..

— Что-то не так, господин Барятинский? — любезным тоном осведомился Юсупов. — Вы очень странно смотрите на сотворенную мною безделицу. Никогда прежде не видели големов?

— Доводилось, — процедил я. — Один из них был творением, соответствующим четырнадцатому уровню владения магией.

— Неужели? — вскинул брови Юсупов. — И где же вы наблюдали подобное, позвольте узнать?

— Здесь, неподалеку. Башня-руина — доводилось слышать?

— О, ещё бы, — Юсупов расплылся в сладкой улыбке. — Если не ошибаюсь, это именно та башня, которой по непонятной причине не повезло вызвать вспышку вашего гнева?

— Это та башня, которую на моих глазах превратили в голема, — отрезал я. — Шестиметрового каменного монстра. Чтобы создать такого, требуется уровень владения магии не ниже четырнадцатого. Если не ошибаюсь.

По аудитории прокатился ропот.

Юсупов сделал вид, что удивился.

— В голема?.. Вот как?.. Право, господин Барятинский, я всё понимаю. Всем нам известно, что вы перенесли тяжёлую травму. Но, тем не менее, подобные фантазии...

— То есть, по-вашему, я фантазирую? — оборвал Юсупова я. — Иными словами — лгу?

Жемчужина жгла мне грудь давно. Сейчас я позволил магическим искрам пробежать по моим кулакам. Позволил цепи едва заметным, призрачным контуром — так, чтобы не дай бог не перешагнуть второй бытовой уровень — обвить запястье правой руки. Я выразительно посмотрел на Юсупова. А потом — на люстру.

Юсупов тоже непроизвольно поднял взгляд. И побагровел.

Люстра в этой аудитории была в точности такой, как та, на которой он по моей милости болтался, словно мешок с дерьмом. Повторения пройденного Юсупову, похоже, не хотелось.

— Я ни в коем случае не имел в виду ничего подобного, господин Барятинский, — не выдержав моего взгляда, промямлил он. — Если вы восприняли мои слова таким образом, то приношу свои извинения.

— Приняты, — помолчав, неохотно буркнул я.

С удовольствием снова зашвырнул бы эту тварь под потолок. Но понимал, что в нынешней ситуации, в отличие от той, что была два месяца назад, ректор вряд ли будет на моей стороне. Штрафных баллов мне отсыплют по полной программе — и, что самое противное, формально будут правы.

Юсупов с облегчением выдохнул и вытер пот со лба.

— Я всего лишь хотел сказать, что наблюдать магическое создание, подобное тому, которое вы описываете, здесь, вблизи академии — очень странно, — извиняющимся тоном проговорил он. — Шестиметровый каменный монстр — это не шутки. И я ума не приложу, кто мог сотворить подобное.

Зато я, кажется, начинаю догадываться. Илларион Юсупов только что у меня на глазах показал, что умеет создавать голема. Может ли быть более конкретное указание на виновника? Сукин сын, который ставит мне палки в колёса с самого начала, даже не скрываясь!

— Итак, господа, продолжим урок! — Юсупов повернулся к аудитории. — Как вы только что могли убедиться, при надлежащих навыках в создании големов нет ничего сложного. Прошу вас записать первое правило, кое следует соблюдать, имея намерение создать голема...

* * *

Из аудитории я вышел раздраженным. Хоть победа и осталась за мной, внутри всё так и кипело.

Я не сомневался, что Юсупов попросил Белозерова о подмене на уроке сам — именно для того, чтобы лишний раз продемонстрировать мне свои навыки и полюбоваться моей реакцией. Он ведь, разумеется, знает, что мне пришлось принять предложение Белозерова и согласиться с тем, что никакого голема якобы не было. Достать меня на занятиях по военному делу Юсупову не удается, вот он и решил действовать по-другому. Попробовать спровоцировать меня, выставить идиотом перед аудиторией. Сейчас, наверное, локти кусает — оттого, что не получилось...

Размышляя, я углубился в парк.

Мне нравилось Царское Село. В прежней жизни нечасто доводилось общаться с живой природой. Большую часть прожитых лет меня окружали дрянной изломанный асфальт, выщербленные бетонные коробки, смрад промышленных секторов и замусоренные трущобы окраинных районов. Здесь же, в Царском Селе, каждой травинке была уготована лучшая судьба, чем большинству моих прежних соратников. Каждое дерево здесь — даже сейчас, холодной осенью — дышало свободой и жизнью. Мне казалось, что моя жемчужина белеет уже оттого, что я просто иду по этому парку, вдыхая на ходу звенящий осенний воздух.

Я давно присмотрел для себя уголок, куда не сумела пока добраться неугомонная Полли, старающаяся всюду следовать за мной по пятам. Позади Камероновой галереи, где во время Игры мы искали подсказку, притаился небольшой садик. Путеводитель поведал мне, что летом там высаживают какие-то невиданные цветы и прочие экзотические растения. Сейчас цветы бережно выкопали и унесли зимовать в оранжерею. Клумбы опустели, любоваться было не на что — а, соответственно, и некому. Сюда я спокойно мог приходить, чтобы побыть наедине с собой — без риска нарваться на садовников и праздно шатающихся однокашников...

То есть, до недавнего времени мог приходить сюда спокойно! Я заскрипел зубами от досады. На скамейке, которую облюбовал для себя, кто-то сидел. Вот же принесла нелёгкая...

Я подошёл ближе. Подумал, что если это кто-то из обслуги, работающей в парке, то при виде меня он уйдёт. Вряд ли работникам платят за то, что во время рабочего дня они отдыхают на скамейках.

Но это оказался не работник.

— Константин Александрович? — услышал я изумлённый вопрос.

Одновременно с тем, как сам произнёс не менее обалдело:

— Всеволод Аркадьевич?

— Что вы здесь делаете? — это мы спросили одновременно.

Белозеров покраснел, смущенно закашлялся и поднял воротник пальто. Пробормотал:

— Да вот, знаете ли, мигрень... Одолела, проклятая. Пришлось даже попросить господина Юсупова оказать мне любезность и подменить на уроке. Теперь вот дышу свежим воздухом. Да-с...

— Помогает? — осведомился я.

— О, безусловно! Мне уже намного легче, благодарю. К следующему уроку, несомненно, буду в строю.

— Оригинальный способ борьбы с мигренью, — кивнул я.

— Свежий воздух? О, ну что вы! Это средство известно с незапамятных времён.

— Я не о воздухе.

Я кивнул на книгу, которую Белозеров держал на коленях. Толстенный фолиант в кожаном переплёте; мне доводилось видеть подобные и у него в кабинете, и на полках академической библиотеки. Внутри таких фолиантов — мелкий убористый шрифт. В некоторых случаях расплывчатый и с лакунами — время беспощадно ко всему, включая старинные книги.

— Что может помочь от мигрени лучше, чем чтение такой книги, как та, что вы держите в руках? Разве что разглядывание страниц этой книги через лупу.

Лупу Белозеров также держал на коленях. Когда услышал мои слова, его рука непроизвольно дёрнулась — так, словно Всеволод Аркадьевич хотел спрятать лупу за спину. Но вовремя понял, насколько нелепо это будет выглядеть.