Глава 16. Сила и слава!

Услышав о лупе, Белозеров покраснел ещё гуще. Поднялся.

— К сожалению, мне пора, Константин Александрович. Приятно было побеседовать. — Он коснулся пальцами края шляпы и собрался уходить.

— Это Юсупов предложил провести сегодняшний урок вместо вас? — резко спросил я.

Белозеров вздрогнул. Забормотал:

— Право, не понимаю, о чём вы говорите. У меня разыгралась мигрень...

— Это я уже слышал. — Я шагнул ближе к Белозерову, прямо посмотрел в глаза. — Не знаю уж, чем вы так обязаны Юсупову, что согласились по его просьбе сказаться больным. Но хочу, чтобы вы уяснили: не стоит держать меня за идиота. Я это очень не люблю.

Белозеров промямлил что-то совсем уж невнятное и торопливо развернулся, чтобы уйти.

— Всеволод Аркадьевич! — окликнул я.

Белозеров неохотно остановился. Вздохнул.

— Чего ещё вы хотите от больного старика, господин Барятинский?

— Не такой уж вы и старик, — парировал я. Давно понял, что Белозеров не столько стар, сколько потрепан жизнью. Было в его облике что-то жалкое. — Говорят, уровнем владения магией выше, чем у вас, в академии может похвастаться только сам Калиновский. Это правда?

Белозеров приосанился. С гордостью кивнул:

— Да. Совершеннейшая правда.

— А какой уровень у господина Юсупова? — задал я интересующий меня вопрос.

— Двенадцатый, если не ошибаюсь.

— Двенадцатый? — Я удивился.

Ведь голем, по словам Белозерова — четырнадцатого уровня.

— А что вас смущает? — насторожился Белозеров.

— Да так, — пробормотал я. — В общем-то, ничего.

А Белозеров вдруг побледнел. Пробормотал:

— Право, уж не думаете ли вы, что то каменное чудовище, напавшее на вас... Что того голема создал господин Юсупов?

Именно так я и думал — до недавнего времени. Пока не услышал сейчас про двенадцатый магический уровень.

Но покачал головой:

— Нет, конечно. Вы ведь сами сказали, что голем — четырнадцатого уровня. А у Юсупова, по вашим словам, всего лишь двенадцатый.

— Но я не видел этого голема, — быстро сказал Белозеров. — Я дал ему оценку, опираясь лишь на ваше описание! Надо сказать, весьма сумбурное. Высока вероятность, что в своем предположении я мог ошибиться... Прошу извинить, Константин Александрович. Мне действительно пора.

Белозеров снова коснулся пальцами края шляпы и быстро ушёл.

На этот раз я не стал его останавливать. Понял, что больше мне из преподавателя ничего не вытрясти. Даже если бы я знал, что именно нужно вытрясать... А я не знал. И не мог пока даже определить, в каком направлении двигаться. Я, в конце концов, не следователь, чёрт меня дери! Да, допрашивать людей умею. Но, тем не менее, я не крючкотвор, а боевой офицер. И всё, что могу сказать о происходящем — поведение Белозерова мне не нравится. Прежде всего тем, что, когда я начал задавать вопросы, Белозеров напугался до смерти.

Ему определенно есть, что скрывать. И это что-то — гораздо больше, чем вынужденная договоренность с Юсуповым о подмене на уроке. Но что именно — я понятия не имею. Потому и не знаю, о чём спрашивать... Круг замкнулся.

Хотя, чёрт его поймёт. Может, я уже просто вижу заговоры там, где их нет? Мало ли, из-за чего такой человек, как Белозеров, мог до смерти напугаться. У Юсупова, скорее всего, есть на коллегу какой-то подленький компромат. Вроде интрижки тридцатилетней давности с замужней дамой. Уже, небось, и дама обо всём позабыла, и супруг её отошёл в мир иной — а Всеволод Аркадьевич всё совестью терзается. Решил, что мне, его ученику, каким-то образом тоже стала известна правда — вот и распсиховался, места себе не находит... В общем, причиной его испуга может быть что угодно. И это что-то совершенно не обязательно имеет отношение к заговору.

— Ко-остя! — донёсся до меня нежный голосок.

Зазвучала знакомая музыка. По дорожке ко мне летела Полли.

— Всеволод Аркадьевич сказал мне, что ты здесь! — сияя, объявила она.

— Всеволод Аркадьевич — прекрасный человек! — глядя на неё, со всей возможной искренностью ответил я.

* * *

В последующие несколько дней Кристина меня старательно избегала. Случайно наткнувшись на мой взгляд, мучительно краснела и старалась отвести глаза. Честное слово — если бы я не понимал, что такого просто не может быть, то решил бы, что мы с ней видели один и тот же сон.

Сам я шагов навстречу Кристине также не делал. Не торопил её и ни о чём не спрашивал. Слово аристократки, подкрепленное клятвой — это всё-таки не обещание свидания. Которое такая красотка, как госпожа Алмазова, запросто могла бы назначить ещё троим — и не прийти ни на одно, помирая со смеху.

Слово аристократа — штука серьёзная. Да и разговор у нас с Кристиной шёл не о свидании. Если она ничего мне не говорит, значит, собрание кружка пока не назначили. Либо у неё пока не было возможности встретиться с Рабиндранатом и рассказать ему обо мне.

Я терпеливо ждал — и дождался. Кристина подошла, когда я сидел в библиотеке.

Выбрала редкий момент, в который рядом со мной не крутились ни Полли, ни Мишель, и тихо проговорила:

— Нынче в полночь. Я буду ждать тебя на чёрной лестнице. Выходить можешь безбоязненно, наставник будет спать. Только постарайся выйти так, чтобы не разбудить никого из соседей.

Я чуть заметно кивнул.

— Я поручилась за тебя, — строго сказала Кристина. — Смотри, будь осторожен! Не подведи меня.

Эта девочка, кажется, всерьёз собралась учить меня конспирации.

— А тебе, похоже, здорово не везло в личной жизни, — заметил я.

Кристина вскинула брови:

— Почему это?

— Н-ну, приглашать молодого человека на свидание — заранее настраиваясь на то, что он подведёт... Это свидетельствует о негативном опыте. Хотя относительно меня можешь не беспокоиться. Не в моих правилах разочаровывать девушек. Приложу все усилия к тому, чтобы тебе понравилось.

Кристина покраснела, как рак.

— Ты... Ты всё-таки удивительный нахал! — выпалила она.

Я развёл руками — дескать, какой есть. Другим не стану.

Кристина поспешно — видимо, пока я не брякнул ещё что-нибудь, от чего она вовсе провалится сквозь землю, — отошла.

— Что тут делала эта противная Алмазова? — Полли, как всегда, возникла рядом со мной неведомо откуда, будто материализовалась из воздуха.

Приближение ко мне своей предполагаемой соперницы угадывала, видимо, каким-то особым органом чувств. Сейчас, например, Полли должна была находиться в танцевальном зале — все уши прожужжала мне о том, что к рождественскому вечеру готовится театральная постановка. Главной звездой которой является, разумеется, госпожа Нарышкина — имеющая самый что ни на есть настоящий опыт выступления на театральных подмостках. Только это, конечно, большая тайна. Никто ничего не знает, да-да-да.

— Госпожа Алмазова пригласила меня на свидание, — сказал я.

Глаза Полли, и без того огромные, распахнулись ещё шире.

От неожиданности она мне, кажется, даже поверила. На какую-то долю секунды. После чего всплеснула руками и расхохоталась.

— Фи, Константин Александрович! Эти ваши дурацкие шутки... Право, будь на моём месте другая — закатила бы вам сцену ревности.

«Но со мной вам исключительно повезло», — мысленно закончил я. А Полли демонстративно уселась рядом.

— Так чего хотела эта противная Алмазова?

— Пыталась выведать, какую роль ты играешь в предстоящей постановке, — сымпровизировал я.

Полли раздулась от важности. Гордо объявила:

— Об этом она узнает последней! Клянусь.

— Верю, — изо всех сил постаравшись сохранить серьёзное выражение лица, кивнул я.

Без пяти минут полночь я осторожно выглянул в коридор. Догадывался, что этой ночью покину корпус не один, и время от времени слышал тихие, осторожные шаги за дверью — заговорщики выходили из комнат. Но сейчас в коридоре никого не увидел. Наставник мирно дремал за столом.

Я проскользнул на чёрную лестницу, спустился этажом ниже.

Темнота мне не мешала. Кристину, шагнувшую из коридора своего этажа на лестничную площадку, я увидел раньше, чем она — меня.

Кристина сделала несколько шагов. Остановилась, вглядываясь в темноту. Прошептала:

— Ты здесь?

— Смотря к кому ты обращаешься. — Я отделился от стены.

Кристина вздрогнула. Но быстро взяла себя в руки. Кивнула и прошептала:

— Идём.

Неуверенно шагнула на ступеньку. Ей приходилось тяжелее, чем мне: она-то в темноте не видела. Лестница ночью не освещалась, а свет неярких уличных фонарей сюда почти не долетал.

Я взял Кристину под руку.

Она сердито вырвалась. Прошипела:

— Что вы себе позволяете, господин Барятинский?! То, что я согласилась быть вашим проводником, не означает, что можете допускать подобные вольности!

— Всего лишь пытаюсь добраться до места назначения без потерь, — объяснил я. — Не хочется, чтобы вы, госпожа Алмазова, сломали себе шею, навернувшись с лестницы. В этом случае, боюсь, на собрание мы попадём нескоро.

— Беспокойтесь лучше о собственной шее, — процедила Кристина.

И с независимым видом начала спускаться вниз. Получалось так себе — перед тем, как шагнуть, ей приходилось нащупывать ногой каждую ступеньку. Но больше я не вмешивался. Не хватало ещё получить от разгневанной барышни пощёчину и перебудить весь корпус.

Мы миновали два пролёта и спускались дальше, когда внизу вдруг стукнула дверь.

Кристина замерла и обернулась ко мне. Я, не раздумывая, схватил её за руку. Метнулся наверх, на площадку второго этажа, пробежал вместе с Кристиной ещё один пролёт и замер. Надеялся, что поднимающийся остановится на втором этаже. Но он пошёл выше.

Мы добежали до четвёртого этажа. Остановились: дальше бежать было некуда. Лестницу, ведущую ещё выше, на чердак, перегораживала решётка, украшенная огромным навесным замком.

Тот, кто поднимался, с кряхтением миновал третий этаж. От неотвратимо шагал дальше.

Кристина беспомощно посмотрела на меня.

Отвести её к себе на этаж и спрятать в своей комнате я не мог. Если к нам на этаж попробует пробраться девушка, сработает магическая защита. И поднимется такой переполох, что в ректорате услышат...

Кристина в отчаянии кусала губы.

Я обнял её и прижал к стене.

— Ты... — дёрнулась Кристина. — Что ты де...

— Тише! — прошипел я.

Обнял её покрепче, чтобы уж точно не вырвалась, и прижался губами к губам.

— Кхех... — раздалось за спиной.

Я обернулся — так, чтобы заслонить собой Кристину. Тихо, но очень строго спросил:

— Ты чего не спишь, Гаврила?

— Дак, это... — забормотал «дядька».

Он тащил на спине тюк, нагруженный бельём. Увидев меня — очевидно заслоняющего собой даму, — мгновенно оценил обстановку. И сделал вид, что встретить курсанта в полночь на чёрной лестнице — обычное дело. Ткнул пальцем в тюк:

— Полотенца, вот, свежие несу. Надобно их с утра, конечно. Да только утром я, того... Занят.

Я вспомнил гуляющие среди курсантов сплетни о том, что по ночам Гаврила наведывается к одной из прачек. Объективная причина управиться с профессиональными обязанностями вечером, понимаю.

— Ну так и ступай, — буркнул я. Вытащил из кармана купюру, сунул «дядьке» в карман мундира. — Бог в помощь.

— Здравы будьте, ваше сиятельство, — обрадовался Гаврила. — А я — чего?.. Я — ничего. Иду себе, по сторонам не глядю. А и глядел бы — чего я там увижу, в темноте-то?

С этими словами он скрылся в коридоре.

Я взял Кристину за руку. Шепнул:

— Идём.

В этот раз она не сопротивлялась. Шла по ступенькам, держась за мою руку и не произнося ни слова.

Вырвалась только, когда мы оказались на аллее. Объявила:

— Ваше... Ваше поведение, господин Барятинский, столь возмутительно, что у меня просто слов нет!

Щёки Кристины пылали. Глаза горели гневом. Я невольно залюбовался.

Пообещал:

— О Гавриле не беспокойся. Свой человек, не сдаст. Да даже если бы захотел — он тебя не видел. Не узнает при всём желании.

— Всё равно это возмутительно!

Кристина развернулась на каблуках и сердито зашагала по дорожке.

— Ну да, — усмехнулся я. — Лучше было бы, конечно, если бы Гаврила догадался, чем мы на самом деле собрались заниматься.

— Не стоит переоценивать догадливость прислуги, — буркнула Кристина.

— Не стоит недооценивать их догадливость, — хмыкнул я. — Далеко нам идти?

Кристина фыркнула и не ответила.

Ну, в общем-то её можно понять. Вряд ли горделивой госпоже Алмазовой хоть раз доводилось переживать что-то подобное. А куда мы идём — я уже и без неё понял.

* * *

Руководитель кружка заговорщиков оригинальностью мышления определенно не блистал. Собрание вновь происходило в дощатой пристройке позади летнего театра. У входа снова стоял караульный.

В прошлый раз я видел его издали, как выглядит, не разглядел. Сейчас, когда мы с Кристиной приблизились, караульный эффектным жестом сбросил с головы капюшон.

— Серьёзно? — вырвалось у меня.

Вместо человеческого лица на нас смотрела гладкая белая маска. В точности такая, как сотворила для меня Надя — только без дурацких чёрных молний на щеках.

Караульный явно ожидал от меня другой реакции. Обиженно проворчал:

— Ты не должен видеть наши лица.

— Не буду даже пытаться, — заверил я. — Если захочу полюбоваться на красивое лицо, могу просто повернуть голову. — И посмотрел на Кристину.

— Прекрати, — снова покраснев, прошипела та.

А караульный заслонил собой проход, не позволяя нам войти в пристройку. Строго спросил:

— Пароль?

— Сила и слава! — сказала Кристина.

— Отныне и навсегда! — серьёзно кивнул караульный. — Проходите, — и отошёл.

Вот, честное слово, не знаешь: смеяться над этими горе-конспираторами, или всплакнуть над их наивностью.

«Это — дети, Капитан, — напомнил себе я. — Избалованные, выросшие в любви и заботе дети. Их жизнь не зависит от умения скрываться — как в детские годы зависела твоя. Хоть ты и был тогда гораздо младше... Концерны боролись с Сопротивлением жестоко и не щадили никого. На возраст повстанцев им было плевать. А для этих „заговорщиков“ всё происходящее — увлекательная игра, не больше. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них отдаёт себе отчёт, как именно по закону полагается расценивать их деятельность. Если узнают, что за участие в таких собраниях их могут отчислить из академии — искренне удивятся. А пожалуй, что и обидятся насмерть, будут требовать от высокопоставленных родителей, чтобы те вступились и „сделали что-нибудь“... То есть, сейчас, на первом этапе — это игра. Помни, для чего ты здесь, Капитан. А пока — веди игру по правилам, установленным этими детьми».

Мы с Кристиной шагнули в пристройку.

Внутри царил полумрак. Темноту разгоняла единственная свеча — в подсвечнике из чернёного серебра. На широкой полке, сколоченной из грубых досок, эта дорогая, изящная вещица смотрелась странновато. Полка крепилась к стене. Летом над ней, должно быть, висело зеркало, а сама полка заменяла актерам гримировальный столик. Летом здесь, кстати, наверняка намного уютнее. Сейчас из пристройки вынесли всё, что не было приколочено. Остались только полка да деревянные лавки вдоль стен — на которых и расселось благородное собрание.

Я быстро оглядел заговорщиков.

Как и предположил в прошлый раз — восемь. Шесть парней, две девушки. Все — в таких же личинах Фантомаса, что и на караульном. Со мной и Кристиной будет десять человек. Не так уж много, в общем-то. Хотя и не сказать, чтобы мало — учитывая, что всё только начинается. Следует признать, что агитация у врага поставлена неплохо.

Моё появление собравшиеся встретили изумленным ропотом.

— Барятинский?!

— Быть не может!

— Как?! Почему?!

— Ты не говорил нам, что это будет он! — вскочив с места, выкрикнул один из «Фантомасов» голосом Жоржа Юсупова. — Я требую, чтобы он немедленно покинул это... этот... в общем, чтобы он ушёл!

Судя по поднявшемуся гулу, большинство собравшихся были с Юсуповым согласны.