Глава 17. Для чего я сюда пришёл

— К порядку, господа, — строго сказал тот, к кому обращался Юсупов. Голосом Рабиндраната, разумеется. — Я пока ещё ничего не решил. Как вы знаете, по нашим традициям всякий, кто претендует на присоединение к сообществу, обязан доказать, что он этого достоин.

— А я ничего такого не доказывала, — удивилась одна из девушек. По голосу я узнал Долгополову. — Ты просто подошёл ко мне и сказал, что…

— Не перебивайте меня, Екатери… то есть, уважаемая госпожа, — строго, с нажимом, сказал Рабиндранат.

Из чего я сделал вывод, что «традицию» он изобрел только что. Хоть и не признается в этом даже под пытками.

Долгополова обиженно замолчала, а Рабиндранат продолжил:

— Госпожа Алмазова сумела убедить меня в том, что мы должны выслушать господина Барятинского. У него якобы есть что нам сказать. А уж на основании его слов я… то есть, все мы, совместно, примем решение, готовы ли оказать господину Барятинскому высокую честь — вступить в наши ряды. Итак, господин Барятинский. Скажите нам, для чего вы сюда пришли?

С этими словами Рабиндранат уставился на меня.

Вот оно что. То есть, получается, у Кристины, несмотря на знатность происхождения, веса среди заговорщиков немного. Последнее слово тут — за Рабиндранатом. Всё, что смогла сделать Кристина — это убедить (или заставить? Скорее я поверю в такой вариант) Рабиндраната позволить мне прийти на собрание. А дальше госпожа Алмазова умывает руки. Дальнейшее будет зависеть только от меня. От того, насколько убедительным я буду.

При том, что по интонации Рабиндраната ясно: Константин Барятинский — последний человек в академии, которого он согласится видеть на собраниях. Аргументов для того, чтобы отказать Кристине, Рабиндранат, видимо, не нашёл, но решение уже принял. И что бы я сейчас ни сказал, всё будет мимо. Не говоря уж о Жорже — который про любые мои слова, будь они хоть новогодней песней о елочке, будет орать, что это несомненное свидетельство моего неуважения к благородному собранию. Что таких, как я, следует обходить дальней дорогой, что таким здесь не место, и прочее, прочее.

Кого-то другого это понимание, возможно, расстроило бы. Меня же скорее позабавило. Судя по тому, что Рабиндраната — так называемого лидера, — позволяет себе перебивать даже глупышка Долгополова, авторитет среди товарищей у него не самый высокий. Хотя сам Рабиндранат наверняка думает иначе.

Что ж, посмотрим, у кого выше.

— Для чего я сюда пришёл? — переспросил я. — Ну, например, для того, чтобы вам стало потеплее.

Щёлкнул пальцами. Этому заклинанию меня научила Нина — ещё летом, когда на улице стояла адская жара.

До кондиционеров в этом мире пока не додумались. Зато здесь существовала так называемая бытовая магия, помогающая увеличивать или снижать температуру в помещении. Ненамного, конечно — превратить комнату в морозильную камеру или доменную печь с её помощью не получилось бы, — но вполне достаточно для комфортного существования.

Воздух в сырой, холодной пристройке начал теплеть.

— О, — восхищенно глядя на меня, проговорила Долгополова. — Это очень любезно с вашей стороны, господин Барятинский! Благодарю. — Она сбросила с головы капюшон и расстегнула накидку.

Видимо, в пристройке собрались преимущественно чёрные маги. А у присутствующих белых магический уровень едва дотягивает до первого. Заклинанием «Комфорт», которое использовал я, они то ли не владели, то ли попросту не задумались о том, что можно его применить.

— Обращайтесь, уважаемая, — поклонился я. Решил пока делать вид, что никого из присутствующих не узнаю. — Я мог бы с той же легкостью увеличить освещенность помещения, — кивнул на единственную свечу, — но, полагаю, этого не стоит делать, дабы не рассекретить собрание.

— Простейшая бытовая магия, — презрительно отвернувшись, произнес Жорж. — Ничего особенного. И не так уж тут и потеплело.

— А ещё это — попытка уйти от ответа, — добавил Рабиндранат. Он, в отличие от Жоржа, смотрел на меня. — Повторяю вопрос, господин Барятинский. Почему вы здесь?

Я пожал плечами:

— Полагаю, по той же причине, что и вы. Мне не нравится то, что происходит в нашей стране. И не нравится то, что происходит в высших эшелонах власти.

Что характерно — я ведь даже не соврал.

— Представьте себе мир, в котором высшая власть принадлежит Концернам, — заговорил я.

— Концернам? — непонимающе переспросил кто-то, чей голос я не опознал.

— Торговым домам, — перевёл я. — Представьте, что самые крупные из них, путём обмана и безжалостной борьбы с конкурентами, подмяли под себя все прочие. Часть разорили и пустили по миру, часть — выкупили и подчинили себе. Концерны — это огромные империи, которым никто не в силах противостоять. Лишь только кто-то пытается поднять голову, его безжалостно уничтожают. Концернам в этом мире принадлежит всё. Шахты, где добывают полезные ископаемые. Нефтяные скважины. Сельское хозяйство. Заводы, фабрики. Автомобильные и железные дороги, океанские суда. Магазины, больницы, школы… Всё! Даже люди в этом мире не принадлежат себе. Они рождаются для того, чтобы работать на благо Концернов. Семьи создают единицы, те, кому по силам нести такие расходы. А бедняки не воспитывают своих детей. Новорожденных младенцев направляют в специальные приюты, где из них формируют рабочую силу. Эти дети начинают работать в четырнадцать лет. Кому-то из них удаётся немного продвинуться по карьерной лестнице, стать мастером в производственном цеху, или бригадиром на стройке. Но большинство заканчивает свои дни всё у того же станка. То, ради чего живут эти люди — работа. Если ты не будешь работать, лишишься пропитания и крыши над головой. Работа! Только работа! Работа во благо Концернов! Концерны — твои благодетели. А ты — пыль под их ногами. Твоя судьба предопределена задолго до твоего рождения.

Курсанты притихли. Молчали даже Жорж и Рабиндранат.

— Боже мой, какой ужас, — пробормотала Долгополова. — Но так же нельзя! Господа? — она посмотрела на собравшихся. — Это же невозможно, правда? Какой же человек выдержит подобное?

Я горько усмехнулся.

— Возможно, поверь. Если людям с рождения внушать, что ни на что другое, кроме работы на износ, они не способны. Если прижать их со всех сторон, а во главу угла поставить жажду наживы — возможно и не такое… Ты спросил, почему я здесь? — я, повысив голос, повернулся к Рабиндранату. — Так вот: я здесь потому, что не хочу превращения нашего мира в тот, о котором сейчас рассказал! Я пришёл сюда для того, чтобы обрести соратников. Людей, с которыми я смогу объединиться — для того, чтобы не допустить во власть тех, кто приведёт наш мир к разрушению и краху.

Белая маска на лице Рабиндраната не выражала ничего, но в голосе появилось замешательство.

— Наша цель не менее благородна, господин Барятинский, — пробормотал он. — Мы желаем нашему государству обрести ещё больше силы и могущества! Но вам следует понимать, что наше собрание представляет собой оппозицию существующей власти. Я надеюсь, вам это ясно?

— Разумеется, — кивнул я.

— Разумеется? — хмыкнул Жорж. — В то время, как последней подавальщице в столовой известно, что ты учишься в академии по протекции государя? Я один вижу здесь противоречие, господа? — Он оглянулся на притихших курсантов.

— Никакого противоречия, — отрезал я. — В академию я поступил благодаря своим знаниям. В частности — благодаря высоким баллам за экзамен по военному делу. Если сомневаетесь, спросите у Иллариона Георгиевича. Ему есть что вспомнить, уверяю.

— Могу рассказать я, — с ухмылкой предложил ещё один, не опознанный мной Фантомас. Муж моей крёстной — Давид Акопович Оганесян, он преподает у старших курсов военное дело. Давид Акопович присутствовал на том экзамене. И рассказывал, как Юсупов пытался завалить Барятинского. А тот вместо того, чтобы плакать и умолять об апелляции, зашвырнул его под потолок и подвесил за шиворот к люстре.

Жорж скрипнул зубами. Курсанты захохотали. Юсупова, с его надменным нравом и откровенным заискиванием перед отпрысками знатных родов, в академии недолюбливали.

— Представляю себе эту картину, — проговорила сквозь смех Долгополова. — Жаль, что нельзя повторить на бис.

— Клевета! — объявил Жорж — готовый, кажется, лопнуть от злости. — Подлая клевета!

Неопознанный Фантомас повернулся ко мне.

— Господин Барятинский! Так и было?

Я молча выразительно развёл руками. Дескать — каюсь, грешен. Это вызвало новый взрыв смеха.

— К порядку, господа, — призвал Рабиндранат.

Курсанты «лидера» не слушали. Хохотали.

Я решил, что пора брать ситуацию в свои руки. Негромко, но властно проговорил:

— Тихо! Если, конечно, не хотите, чтобы вас услышали в Летнем дворце.

Помогло. В пристройке наступила тишина. Рабиндранат смотрел на меня с ненавистью — то, что он считал властью, ускользало от него прямо на глазах. Я сделал вид, что не замечаю этого взгляда. Спокойно продолжил:

— Повеселились — хватит. А теперь — что касается протекции государя. Да, он действительно оказал мне честь, уделив особое внимание. Но я не вижу в этом ничего, что помешало бы осуществлению наших планов. Скорее, наоборот — приблизив меня, государь тем самым приблизит к себе человека, чья цель — изменение существующего порядка.

Я сказал это и заметил, как сверкнули глаза Кристины. С самого начала собрания она не произносила ни слова, следила за происходящим молча и безучастно. Промолчала и сейчас, но по выражению лица я понял, что своими словами здорово её задел. Кажется, Кристина не ожидала от меня подобного.

«Странно, — мелькнуло в голове. — Уже в который раз, когда я начинаю думать об этой девушке и её роли во всем происходящем, прихожу к одному и тому же выводу. Временами Кристина выпадает из образа, который пытается играть. И ведёт себя очень странно».

Зато Рабиндранат повёл себя именно так, как подобает ложному лидеру — пытающемуся цепляться за остатки того, что до недавнего времени полагал авторитетом.

— Протекция при поступлении в академию — ещё не равно «приблизил», господин Барятинский, — прошипел он. — Лично я более чем уверен, что император о вас и думать забыл. Да, собственно, чего ещё-то от него ждать? Император не помнит даже о своём собственном… — Тут Рабиндранат осекся и замолчал, как будто едва не выдал какую-то тайну.

— Господин Ива… то есть, наш уважаемый лидер хочет сказать, что протекция императора ещё не означает, что он тебя выделил, Барятинский, — решил поддержать товарища Жорж.

— Я понял, что хочет сказать ваш уважаемый лидер, — кивнул я. — Но, боюсь, мне придётся его разочаровать. Я приглашён в Зимний дворец на бал, который устраивают в честь именин дочери императора. Или это тоже, по-вашему, ничего не значит?

— На бал великой княжны Анны?! — ахнула Долгополова.

Я кивнул. В пристройке наступила гробовая тишина. Курсанты во все глаза смотрели на меня. Только Юсупов открыл было рот. Но я его перебил:

— Прежде, чем ты снова обвинишь меня в клевете — вот доказательство. — Я вытащил из внутреннего кармана кителя письмо великой княжны. Протянул Жоржу. — Ознакомься. И хорошенько подумай перед тем, как снова соберёшься открыть рот. Мне надоело притворяться, что я тебя не узнал. Обещаю, что второй раз обвинение в клевете тебе не прощу. С моим секундантом ты уже знаком, да и место я присмотрел неплохое. Туда уж точно не прибегут ни Белозеров, ни твой дядюшка.

Жорж побледнел и стиснул зубы. Рука, держащая конверт, задрожала от ненависти. Если бы мог — кажется, испепелил бы меня на месте.

— Ах, господа, ну сколько же можно! — всплеснула руками Долгополова. — Не хотите смотреть сами, так передайте письмо нам!

Она ловким движением выхватила конверт из пальцев Юсупова. Курсанты, словно подсолнухи в поле, дружно повернули головы к ней. Долгополова, трепетно оглядев нарядный конверт, вытащила из него письмо. Забормотала:

— Так… Доброго дня, уважаемый… Уведомляю Вас… Искренне надеюсь… И подпись: «Великая княжна Анна Александровна Романова»! — взвизгнула Долгополова. — Господа, Барятинского и впрямь пригласили на бал! В Зимний дворец! — Она смотрела на меня так, будто самое меньшее, что мне предложили — это самому стать императором. — И Надин Барятинскую тоже! — продолжила Долгополова. — О Боже, я сейчас лишусь чувств. — Она откинулась к стене. На какую-то долю секунды. После чего, видимо, решила, что чувств лишится как-нибудь в другой раз, и накинулась на меня: — Надин уже решила, что она наденет? Нужно ведь ещё продумать причёску, выбрать украшения… А до бала остаётся всего три недели! Боже, какой кошмар…

— Мне отчего-то кажется, — раздался вдруг низкий голос Кристины, — что туалеты госпожи Барятинской — это последний вопрос, который может беспокоить её брата. И смею напомнить благородному собранию, что мы собрались здесь для обсуждения несколько иных вещей.

— Благодарю, — кивнул Кристине я. — Не думал, что факт приглашения на бал вызовет такой ажиотаж. Я показал это письмо лишь для того, чтобы подтвердить свои слова. А именно — государь действительно выделяет меня из прочих.

С этими словами я повернулся к Рабиндранату. На которого вдруг стало жалко смотреть.

— Тебя? — пробормотал он. — Но за что?! Почему — тебя?!

Я пожал плечами.

— Не могу знать. Чужая душа — потёмки. Но согласитесь, господа, что это играет нам на руку. — Теперь я повернулся к собравшимся. — Свой человек, имеющий доступ в императорский дворец, может быть весьма полезен для наших общих целей.

Курсанты одобрительно загудели. Жорж попытался что-то вякнуть, но его быстро заткнули.

— Полагаю, это означает, что я принят в ваше сообщество? — уточнил я.

Снова одобрительный гул. И дрожащий голос Рабиндраната:

— Нет! Ни в коем случае. Сначала ты должен будешь доказать свою преданность общему делу.

Надо же, как разнервничался. Даже на «ты» перешёл.

— Каким образом? — заинтересовался я.

— Мы устроим тебе испытание.

— Испытание? — удивился неопознанный Фантомас. — Но никто из нас…

— Правила изменились! — рявкнул на него Рабиндранат. — Напоминаю, что ваш лидер — я! И решающий голос — мой! Я сказал, что Барятинский должен будет доказать свою преданность — и он её докажет. Иначе мы не примем его.

Я развёл руками.

— Что ж, я готов. Что нужно сделать?

— Не сейчас, — процедил Рабиндранат. Он наконец сумел взять себя в руки. — Тебе будет дано особое задание.

— Какое? — резко спросила Кристина.

— А вот это, госпожа Алмазова, при всём уважении — не ваше дело, — отрезал Рабиндранат. — Ещё раз повторяю для тех, кто забыл: лидер нашего сообщества — я! — Кажется, одно только произнесение этих слов оставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. — Я посоветуюсь с руководством. Полагаю, что задание, которое дадут господину Барятинскому, будет связано с посещением императорского дворца. Если господин Барятинский приглашен на именины великой княжны, вряд ли он явится во дворец без подарка. Особого подарка, — Рабиндранат мерзко улыбнулся. — Это ли — не самый надежный способ доказать свою преданность нашему делу?

— Смотря какой подарок, — озадаченно пробормотал неопознанный Фантомас.

— Не уверен, что руководство будет обсуждать свои планы с вами, — снисходительно обронил Рабиндранат. — Всё, господа! — оборвал он поднявшийся было гул. — На сегодня собрание окончено. Расходимся. О времени проведения следующей встречи будет объявлено дополнительно. Напоминаю вам о необходимости соблюдать конспирацию! Уходим по одному. Я — первый.

С этими словами Рабиндранат накинул капюшон плаща и вышел из пристройки.