Глава 13. Урок десятый: в горах даже демоны мёрзнут

Утро началось не с рассвета, а с грохота. Кто-то уронил что-то тяжёлое в общем зале, и звук прокатился по всей «Золотой щуке», как колокольный звон. Я подскочила на кровати, Шуша на подоконнике в кошачьем обличье вздыбил шерсть, а Федька свалился с кровати, запутавшись в одеяле.

— Что это?! — прохрипел он, озираясь.

— Судя по звуку — твоя совесть, — мрачно ответил Шуша, укладывая шерсть обратно. — Весит много, падает редко.

— Это не я! — возмутился Федька и, прихрамывая, бросился к лестнице. Мы спустились следом.

В общем зале, посреди опрокинутого стула и лужи чего-то, что раньше было клюквенным морсом, стояла Ингрид с арбалетом в одной руке и пустой кружкой в другой. Вид у неё был виноватый и одновременно вызывающий.

— Я просто хотела чаю, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — А стул оказался на пути.

— Стул? — переспросила Агафья, спускаясь следом. — Он же стоял в трёх шагах от тебя.

— Значит, он сам пришёл. Я отбивалась.

Хозяин, который уже привык к тому, что его постояльцы ведут себя как стадо разъярённых носорогов, только вздохнул, поднял стул и молча ушёл за тряпкой. Зигмунд, сидевший в углу над картой, даже не поднял головы. Ратмир, напротив, оторвался от своих трав и с интересом наблюдал за сценой.

— Завтрак, — напомнила я. — Через час выезжаем. Кто не успеет — тот остаётся.

— А можно я не успею? — с надеждой спросил Федька.

— Нельзя.

— Тогда я успею.

Час пролетел быстро. Мы собрали вещи, проверили оружие, перекусили на скорую руку (хозяин, сжалившись над нами, выставил на стол пироги с капустой, и Федька, конечно, умудрился запихнуть один в карман — «про запас, на случай горного голода»). Когда я затягивала ремни на седельной сумке, Зигмунд, проходя мимо, молча кивнул мне. За эту ночь он, кажется, постарел ещё на пару лет — но в глазах его, впервые за всё время, появилось что-то похожее на надежду. Я не стала ничего говорить. Просто кивнула в ответ.

Через час мы стояли у конюшни «Золотой щуки». Лошади, отдохнувшие и накормленные, нетерпеливо перебирали ногами. Утро было серым и холодным, небо затянуто низкими облаками, и ветер, обычно игривый, сегодня дул резко и порывисто, будто предупреждая о чём-то.

— Погода портится, — заметила Ингрид, поправляя арбалет. — К вечеру может пойти снег.

— Снег? — переспросила я, плотнее закутываясь в плащ. — Но сейчас же ещё осень!

— В горах всегда осень. И всегда зима. Когда поднимемся на перевал, там будут свои законы. Готовься, княжич.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Значит, едем в зиму.

Авериус, который должен был встретить нас у ворот, появился через несколько минут. Он был одет в длинный дорожный плащ поверх своего синего халата, а на голове у него красовалась смешная вязаная шапка с помпоном, которая совершенно не сочеталась с его обычным величественным видом.

— Что? — спросил он, заметив наши взгляды. — В горах холодно. У меня мёрзнут уши.

— У меня тоже, — тихо сказал Шуша, уже в человеческом обличье. — Но я же не ношу помпон.

— А зря, — невозмутимо ответил Авериус. — Помпон — это стратегический элемент. Он отвлекает врага.

— Чем? Своей нелепостью?

— Именно. Враг смеётся, ты бьёшь. Проверено.

Мы двинулись через город к северным воротам. Улицы были ещё полупустыми, и цокот копыт гулко разносился по мостовой. Стража у ворот, завидев Авериуса, почтительно кивнула и пропустила нас без досмотра.

За воротами дорога резко изменилась. Вместо булыжной мостовой — укатанная грунтовка, вместо городских стен — бескрайние холмы, поросшие вереском, а вдалеке, на горизонте, — сизые пики гор, ещё не покрытые снегом, но уже дышащие холодом.

— До подножья — день пути, — сказал Ратмир, сверившись с картой. — Там есть старая дорога, которая ведёт к перевалу. Лаборатория где-то в скалах, над ущельем.

— «Где-то», — повторила Ингрид. — Это точная локация или гадание на травах?

— Это карта, — невозмутимо ответил лекарь. — Очень старая. Местами врёт. Но в целом — надёжная.

— Карты всегда врут, — заметил Шуша. — Я однажды шёл по карте, которую нарисовал один картограф в подпитии. Привёл меня прямиком в болото.

— И что ты сделал? — спросила я.

— Высушил болото. Но картографа потом нашёл. Он теперь рисует трезвым.

— Ты его запугал?

— Я ему заплатил, — гордо ответил Шуша. — Демоны тоже бывают цивилизованными.

— С каких пор? — фыркнула Ингрид.

— С тех пор, как одна девица научила меня пользоваться вилкой.

Агафья, ехавшая рядом, чуть заметно улыбнулась. Шуша сделал вид, что не заметил.

Дорога заняла почти весь день. Мы ехали через холмы, потом через редкий лес, потом снова через холмы, и воздух становился всё холоднее. В какой-то момент я заметила, что на придорожных камнях появился иней — сначала тонкий, как пудра, потом всё гуще. Трава хрустела под копытами лошадей.

К полудню небо окончательно затянуло, а ветер усилился настолько, что лошади начали всхрапывать и коситься на скальные выступы. Мы сделали короткий привал у старого моста через замёрзший ручей — размяли ноги, выпили по глотку горячего чая из фляги (Федька умудрился обжечь язык и потом дул на него, как обиженный ёж). И снова двинулись в путь.

— Скоро начнётся, — сказала Ингрид, поднимая воротник. — Я чую снег.

— Я тоже, — подтвердил Шуша, который снова принял кошачье обличье и теперь сидел на моей седельной сумке, свернувшись в клубок. — И не только снег.

— Что ещё? — насторожилась я.

— Магию. Очень старую. Она идёт оттуда. — Он дёрнул ухом в сторону гор.

Я прислушалась к себе. Внутри, где-то глубоко, действительно что-то пульсировало. Слабо, едва заметно, но ритмично — как далёкий барабан.

— Лаборатория? — предположила я.

— Или то, что от неё осталось. Будь осторожна. Старая магия — она как старый сыр. Либо выдержанная и прекрасная, либо ядовитая. Третьего не дано.

— Очень аппетитное сравнение, — пробормотал Федька. — Теперь я никогда не буду есть сыр.

— Ты будешь есть всё, что тебе дадут, — заметила Ингрид. — Особенно в горах.

К вечеру мы добрались до подножья. Здесь дорога упиралась в каменную гряду, за которой начинался подъём. Узкая тропа, вырубленная прямо в скале, уходила вверх и исчезала в низких облаках. Ветер на этой высоте уже не дул — он ревел, швыряя в лицо колючую ледяную крупу. Я поёжилась и поправила капюшон.

— Дальше — только пешком, — объявил Ратмир, спешиваясь. — Лошадей оставим здесь. Тут есть старая пастушья хижина — переночуем, а на рассвете двинемся вверх.

— Хижина? — оживился Федька. — С печкой?

— С печкой, — подтвердил Зигмунд, который, несмотря на возраст, держался в седле на удивление крепко. — Я бывал здесь раньше. Давно. Лет тридцать назад.

— Значит, греемся! — Федька уже тащил сумки в сторону едва заметной постройки, притулившейся у скалы. — И пироги! У меня ещё остались!

— Ты же сказал, что съел все, — удивилась я.

— Я соврал. Это были стратегические запасы.

Хижина оказалась крошечной, но крепкой. Видимо, пастухи строили её на совесть: каменные стены, низкий потолок, очаг, грубо сколоченный стол, пара лавок и целая поленница дров, оставленная каким-то заботливым предшественником. Мы сгрузили вещи, расседлали лошадей и устроили их в пристройке, где было не намного теплее, чем снаружи, но хотя бы не дуло.

— Бедные животные, — пробормотал Федька, укутывая свою кобылу попоной. — Мы-то у огня будем сидеть, а они тут мёрзни.

— Они горные, — успокоил Ратмир, проверяя подковы. — Им не привыкать. А ты бы лучше о себе побеспокоился.

— А что я? Я в порядке. Почти.

Огонь в очаге занялся быстро. Мы расселись вокруг, вытянув озябшие руки к пламени. Зигмунд, на правах единственного, кто здесь уже бывал, взял на себя роль хозяина: разлил по кружкам горячий отвар из трав (Ратмир одобрил состав, хотя и заметил, что добавил бы ещё ромашки), раздал остатки хлеба и сыра. Настоящий сыр, не тот, о котором говорил Шуша — молодой, с дырками, пахнущий молоком и летом.

— Ну что, — сказала я, когда первый голод был утолён, а пальцы перестали напоминать ледышки. — Завтра — в горы. К старой лаборатории. За образцами «чистого пламени».

— И за ответами, — добавил Шуша, глядя в огонь. — Я хочу знать, кто и зачем создал это оружие. И почему оно до сих пор работает.

— И за справедливостью, — тихо добавила Агафья.

— И за приключениями, — подхватила Ингрид, подбрасывая в очаг ещё одно полено.

— И за научными данными, — вставил Ратмир, растирая в пальцах какой-то сушёный листик.

— А я — просто за компанию, — признался Федька, доедая последний пирог. — Но если по пути попадётся что-то съестное, я не откажусь.

Все рассмеялись, и в хижине стало тепло по-настоящему. За окнами выл ветер, начинался снег, но нам было всё равно. Мы были вместе.

— И всё-таки, — произнесла Ингрид, вытягивая ноги к огню, — я не понимаю. Почему именно сейчас? Орден сидел тихо тридцать лет, и вдруг — такая активность. Что изменилось?

— Я изменился, — ответила я, помешивая угли. — Точнее, появился. Маг без родового дара, с живой магией, которую никто не контролирует. Для них это как... как если бы в библиотеку ворвался человек и начал читать книги в случайном порядке.

— Прекрасное сравнение, — хмыкнул Зигмунд. — Особенно для архивариуса.

— Я старался.

— И всё же, — не унималась Ингрид, — неужели они не могли просто... не знаю, поговорить? Предложить сотрудничество?

— Они не говорят, — тихо ответил Зигмунд. — Они действуют. Говорить — это для слабаков. А они считают себя сильными.

— Сильные не прячутся в тенях, — заметила Агафья, и её ладонь легла на рукоять кинжала. — Сильные выходят на свет.

— Не всегда, — возразил Шуша. — Иногда сильные прячутся, чтобы защитить тех, кто им дорог.

Он сказал это просто, без пафоса, но в хижине стало тихо. Агафья, сидевшая рядом с ним, медленно, почти незаметно подвинулась чуть ближе. Не коснулась — просто стала ближе. Шуша не обернулся, но его плечи чуть расслабились.

Я смотрела на них и думала о том, как странно складываются судьбы. Демон, который тысячу лет не позволял никому прикасаться к себе. Девушка, которую считали «бесполезным товаром». И вот они сидят рядом, у огня, в старой пастушьей хижине на краю гор, и между ними — серебряная нить, которую вижу только я.

— Ладно, — сказал Авериус, прерывая молчание. — Давайте-ка спать. Завтра тяжёлый день. И неизвестно, будет ли у нас ещё одна такая спокойная ночь.

— Вы как всегда умеете подбодрить, магистр, — заметила я.

— Я реалист, Волконский. А реалисты живут дольше романтиков.

— Но романтики живут веселее, — возразила Ингрид.

— Романтики умирают молодыми и красивыми, — парировал Авериус. — А я предпочитаю умереть старым и ворчливым. Как и планировал.

Мы начали устраиваться на ночлег. Ратмир и Зигмунд, как самые старшие, заняли лавки. Ингрид свернулась клубком прямо на полу, подложив под голову седельную сумку. Федька долго ворочался, бормоча что-то про «камни, которые специально впиваются в бока», а потом затих. Авериус устроился у самой двери, завернувшись в плащ, и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Я сидела у очага, глядя на догорающие угли, и не могла уснуть. Шуша, снова превратившийся в кота, лежал у меня на коленях и мурлыкал — низко, почти неслышно.

— Боишься? — спросил он мысленно.

— Немного, — так же мысленно ответила я. — А ты?

— Тоже. Но это хороший страх. Он держит в тонусе.

— Шуша...

— Что?

— Ты когда-нибудь думал, что снова будешь сражаться с Орденом? После той башни? После Лианы?

Он долго молчал. Потом его хвост дрогнул, и он тихо ответил:

— Я думал, что этот день никогда не настанет. И боялся, что он всё-таки настанет. Теперь оба страха сбылись. Удобно, правда?

— Мне жаль.

— Не надо. Ты не виновата, что Орден существует. Ты просто оказалась в нужном месте в нужное время. Или в неправильном — это как посмотреть.

— А как смотришь ты?

Он повернул голову и посмотрел на меня своими зелёными глазищами.

— Я смотрю на тебя и думаю, что ты — лучшее, что случилось с этим родом за последние двести лет.

— Шуша...

— Всё, я сплю. Демонам тоже нужен отдых.

Он свернулся клубком и закрыл глаза. А я осталась сидеть, глядя в угли, и чувствовала, как внутри что-то разжимается.

А потом раздался звук.

Низкий, утробный, далёкий — но явно не ветер. Он шёл откуда-то снаружи, со стороны гор, и от него едва заметно завибрировали стены хижины. Шуша мгновенно проснулся. Его глаза вспыхнули.

— Ты слышала? — одними губами спросил он.

— Да. Что это?

— Не знаю. — Он помолчал, вслушиваясь. — Но оно не одно. И оно движется.

Звук повторился. На этот раз ближе. И отчётливее. Как будто что-то огромное и древнее медленно пробуждалось в глубине горы, заставляя камни стонать. Агафья проснулась, не издав ни звука, — просто села и взялась за кинжал. Ингрид уже стояла у двери, прижимая арбалет к плечу. Авериус открыл глаза и смотрел в потолок, будто видел сквозь него ночное небо.

— Всем приготовиться, — тихо сказал он. — Что бы это ни было, оно идёт к нам.

И в наступившей тишине, нарушаемой только воем ветра, мы ждали.