Глава 16. Урок тринадцатый: после битвы все герои выглядят одинаково паршиво

Обратный путь через туннель я запомнила плохо. Помню только, что ноги гудели, голова была пустая и звонкая, а плечи ломило так, будто я тащила на себе не собственное тело, а целую гору. Камни под ногами скользили, и пару раз меня ловил за локоть Шуша — молча, без своих обычных шуточек. Это настораживало больше, чем если бы он ворчал.

— Долго ещё? — прохрипел Федька, у которого кочерга волочилась по полу с жутким скрежетом.

— Меньше, чем в прошлый раз, — отозвался Ратмир, не оборачиваясь.

— В прошлый раз мы умирали от страха, а сейчас — от усталости. Не знаю, что хуже.

— Усталость, — ответила Ингрид, припадая на раненую ногу. — Страх хотя бы бодрит.

— Тебе напомнить, как ты бодрилась, когда горный страж...

— Федька, — перебила она, — если ты продолжишь это предложение, я прострелю тебе вторую штанину. У меня ещё остался один болт.

— Понял. Молчу. Иду. Страдаю.

Впереди забрезжил свет — не голубой, магический, а настоящий, солнечный. Я прибавила шаг, хотя сил почти не осталось. Ещё немного — и мы выбрались из расщелины наружу.

Солнце только-только вставало. Его лучи были нежно-розовыми, почти прозрачными, и от этого снег на склонах искрился так, будто кто-то рассыпал по горам сахарную пудру. Ветер стих. Тишина стояла такая глубокая, что хотелось просто сесть в сугроб и слушать её.

Федька именно так и сделал. Просто сел в сугроб.

— Живы, — выдохнул он, раскинув руки. — Живы! Я, честно говоря, уже мысленно попрощался...

— С пирогами, — хором закончили мы с Ингрид.

— И с вами! Но с пирогами — в первую очередь. Они нежные. Их жалко больше.

Я хотела рассмеяться, но вместо смеха из горла вырвался какой-то сиплый выдох. Шуша покосился на меня:

— Ты как?

— Как выжатый лимон. Но живой.

— Уже неплохо.

Хижина встретила нас покосившимся крыльцом и пустым дверным проёмом. Снег за ночь замёл половину пола, но внутри было сухо и почти тепло — видимо, каменные стражи не додумались растоптать очаг. Федька, забыв про усталость, тут же бросился разводить огонь, священнодействуя с огнивом и бормоча что-то про «благодарное пламя» и «самый важный костёр в его жизни». Ингрид, морщась, опустилась на лавку и вытянула раненую ногу. Агафья присела рядом с ней, всё ещё прижимая к груди вправленную руку — Авериус вправил ей плечо ещё в туннеле, но двигать им пока было больно.

— Дайте-ка гляну, — Ратмир опустился на колени перед Ингрид и осторожно отодрал обожжённую ткань. Та зашипела сквозь зубы, но не отстранилась. — Так, ожог неглубокий. Повезло. Будет болеть, но заживёт. Шрама не останется.

— Жаль, — сказала Ингрид. — Шрам на бедре — это романтично. Было бы что показать внукам.

— Ты и так можешь показать внукам арбалет, — заметил Федька, раздувая огонь. — Скажешь: «Вот этой штукой я прострелила глаз каменному стражу». Если это не романтика, то я ничего не понимаю.

— Ты ничего не понимаешь, — согласилась Ингрид.

— Я понимаю в пирогах, — он заглянул в свою седельную сумку и трагически вздохнул. — Увы. Последний съеден ещё до рассвета. Мы официально на голодном пайке.

Авериус, который всё это время молча заваривал чай, разлил отвар по кружкам и протянул каждому. Его помпон на шапке весело подрагивал, что совершенно не вязалось с усталым, но довольным выражением лица.

— Чай, — объявил он, — лучшее лекарство после битвы. Проверено временем. И мной лично.

— А вы много битв пережили? — спросила я, принимая кружку.

— Достаточно, чтобы знать: после каждой нужно выпить чаю. И поесть. И выспаться. Именно в таком порядке.

— Еды нет, — напомнил Федька.

— Значит, нужно добыть.

— Я добуду, — неожиданно сказал Шуша, поднимаясь.

Мы все уставились на него.

— Что? — спросил он, заметив наши взгляды. — В горах водится снежная куропатка. Я видел следы. А вы все ранены. И Федька доел последний пирог.

— Я просто хотел поддержать боевой дух! — возмутился Федька. — Между прочим, делился со всеми!

— Ты предложил Агафье крошку. Она вежливо отказалась.

— Это была большая крошка!

— Это была крошка размером с муравья. Я видел.

Федька открыл рот, но осёкся. Крыть было нечем.

— Шуша, — тихо сказала Агафья, — ты сам едва на ногах стоишь.

— Я демон. Мне не нужно есть и спать.

— Ты демон, который полчаса назад держался за грудь и не мог колдовать, — напомнила я.

— Это было полчаса назад. Сейчас я в порядке.

— Ты не в порядке, — возразила Агафья.

— А ты вывихнула плечо, — отрезал он. — Тебе нужен бульон. Ингрид — тоже. И остальные. Я пойду. Это не обсуждается.

И, прежде чем кто-то успел возразить, он вышел. В проёме, где раньше была дверь, колыхнулся старый плащ, который Федька повесил вместо занавески. Агафья смотрела ему вслед, и на её лице появилось то самое выражение — тихое, задумчивое, — которое я уже научилась узнавать.

— Он изменился, — сказала она негромко.

— Он просто перестал прятаться, — отозвалась я.

Ингрид, сидевшая на лавке, перевела взгляд с меня на Агафью и обратно.

— Волконский, — произнесла она, и её голос прозвучал как-то по-новому. Не так, как обычно — с усмешкой или с вызовом, а спокойно, даже мягко. — А можно вопрос?

— Задавай.

— Шуша назвал тебя Викой.

Я замерла. Кружка в моих руках чуть дрогнула. Авериус, сидевший у очага, сделал вид, что очень занят чаем. Ратмир поднял разноцветные глаза и посмотрел на меня с интересом. Зигмунд, кажется, даже не услышал — он всё ещё смотрел в огонь, погружённый в свои мысли.

— Когда? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В бою. Когда кричал тебе, чтобы ты держала щит. Я тогда не обратила внимания — было не до того. А сейчас вспомнила.

Я молчала. Ингрид ждала. И в этой тишине я вдруг поняла: больше не могу прятаться. Не хочу. Слишком много сил уходит на то, чтобы помнить, кто я «сейчас» и кто я «на самом деле».

— Это длинная история, — сказала я.

— Мы никуда не торопимся, — пожала плечами Ингрид. — Куропаток пока нет. Чай есть. Рассказывай.

Я вздохнула и отставила кружку. А потом рассказала. Всё. С самого начала. Про тот вечер с бояркой, про кота Персика, про дурацкое желание, которое загадываешь вполголоса, не думая, что кто-то услышит. Про пробуждение в чужой спальне, с чужой грудью и чужой ширинкой. Про штаны задом наперёд. Про батюшку, который хотел женить меня на Агафье, даже не подозревая, что мы обе — женщины.

Агафья при этих словах тихо рассмеялась. Ингрид слушала с выражением человека, который пытается понять, шутят над ним или нет, но уже начал подозревать, что нет.

— Значит, так, — сказала она, когда я закончила. — Ты — девица. В мужском теле. Демон — твой фамильяр. Агафья — твоя бывшая невеста. А я просто мимо проходила с арбалетом.

— Ну... да. Где-то так.

Ингрид помолчала. Потом взяла кружку, сделала большой глоток и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Знаешь, — произнесла она наконец, — у меня в роду все были охотники. Дед, бабка, прадед, даже тётка по матери. Все стреляли, ставили капканы, ходили в рейды. Никто никогда не попадал в чужое тело. Скучно жили. Однообразно.

— То есть ты... не злишься?

— За что? За то, что ты оказалась в дурацкой ситуации и пыталась из неё выбраться? За то, что ты хороший княжич и хорошая девица одновременно? — она хмыкнула. — Я видела тебя в бою. Я видела, как ты держала щит, когда тебя лупили каменные стражи. Как ты отдавала последнюю кружку чая Зигмунду. Как ты, — она покосилась на Агафью, — защищала её, даже когда сама едва стояла. Так что мне всё равно, в чьём ты теле. Ты — своя.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Захотелось сказать что-то важное, но слова застряли.

— Спасибо, — только и смогла выдавить я.

— Пожалуйста, — Ингрид подняла кружку. — За нас.

— За нас, — повторили все. Агафья, Ратмир, я. Авериус поднял кружку молча, с лёгкой усмешкой. Зигмунд — тоже.

И в этот момент в проёме, где раньше была дверь, появился Шуша. С него сыпался снег, в одной руке он держал трёх куропаток, другой придерживал плащ. Вид у него был взъерошенный, но довольный.

— Я, конечно, извиняюсь, — сказал он, оглядывая нас, — но у вас тут что, тайное собрание? Меня не позвали.

— Мы как раз пили за нас, — ответила Агафья. — Проходи. Твоя кружка ещё тёплая.

Он вошёл, скинул куропаток на стол и взял протянутую кружку. Его уши чуть порозовели, но он ничего не сказал. Только сел рядом с Агафьей. Молча. Но этого было достаточно.

Федька, уже оживившийся при виде будущего обеда, потянулся к куропаткам.

— Я их ощиплю, — заявил он. — И сварю. У меня, между прочим, талант к готовке.

— У тебя талант к поеданию, — поправила Ингрид. — Но попробуй.

— Попробую. Если испорчу — Шуша ещё наловит. Он теперь у нас охотник.

— Я не охотник, — отозвался Шуша. — Я демон, которому надоело смотреть, как вы голодаете.

— Это одно и то же, — пожала плечами Агафья.

Шуша открыл рот, но осёкся. Его уши снова стали красными. Мы все сделали вид, что не заметили.

За окнами медленно разгорался день. Солнце поднялось выше, снег искрился, ветер стих. Мы сидели вокруг очага — уставшие, израненные, голодные, — но живые. И никто из нас сейчас не сказал бы, что этого мало.

— Ну что, — сказала я, отставляя кружку, — кажется, день удался.

— День ещё не закончился, — заметил Авериус. — Но пока — да. Удался.

И никто не стал спорить.