Глава 18. Урок пятнадцатый: если вы спасли мир, вам всё равно придется платить за сломанную дверь.

Утро началось с того, что в дверь забарабанили. Не вежливо постучали, а именно забарабанили — так, будто за ней стоял как минимум голодный тролль, как максимум там оказался Федька, который снова потерял сапоги и искал виноватых.

— Вставайте! — орал он из коридора. — Там этот! С посохом! Ну, декан который! Сказал, если вы через полчаса не будете в Совете, он лично превратит нас в статуи! И не на неделю, а навсегда!

Я села на кровати. В голове что-то щёлкнуло — не то шейный позвонок, не то мысль, которая всю ночь пыталась до меня достучаться, но махнула лапкой и уснула. За окном только-только занимался рассвет, и в сером свете комната выглядела почти уютно. Почти — потому что на полу валялась подушка, которую Шуша, спавший в кошачьем обличье, скинул ночью. Сам демон сидел на подоконнике и смотрел на меня с выражением «я не сплю, я просто притворяюсь спящим, чтобы не разговаривать с Федькой».

— Ты слышал? — спросила я.

— Слышал, — ответил он, зевая так, что чуть не вывихнул челюсть. — Совет Магии ждёт нас через полчаса. А ты ещё даже не оделась.

— Я одета!

— Тогда почему твоя ркбаха одета на изнанку? — Я опустила взгляд. Швы наружу. Снова. Ну сколько можно!

— Это не наизнанку. Это... дизайнерский ход.

— Врёшь. Ты просто не выспалась. — Шуша спрыгнул с подоконника и плавно перетёк в человеческую форму. — Давай, маг-недоучка. Совет не будет ждать, пока ты вспомнишь, с какой стороны у рубахи перед.

— Я помню! Просто эта рубаха... она сама. У неё характер.

— У всей твоей одежды характер. Особенно у штанов.

— Замолчи.

Через десять минут мы спустились в общий зал. Там уже сидели Агафья, Ингрид, Ратмир и Зигмунд. Федька нарезал круги вокруг стола и бормотал что-то про «не кормят, не поят, а требуют». На подбородке у него, кстати, всё ещё красовался кусочек прилипшей каши — видимо, боевой шрам решил остаться с ним навсегда.

— Федька, у тебя на подбородке каша, — сообщила я.

— Это не каша. Это боевой шрам.

— Это овсянка.

— Боевая овсянка. Очень редкий вид. Ты просто не разбираешься.

Я перевела взгляд на Агафью. Та сидела с кружкой чая и выглядела так, будто это не её вчера чуть не убило лучом, а она просто вышла на утреннюю прогулку.

— Как плечо? — спросила я.

— Нормально, — ответила она.

— А подробнее?

— Болит. Но меньше, чем вчера. Ратмир сделал компресс. Сказал, через три дня смогу метать ножи.

— А через сколько — попадать?

— Вот тут он не уточнил.

Ингрид хмыкнула в кружку. Арбалет лежал рядом с ней, и она машинально поглаживала его, как кота.

— А ты как? — спросила я её. — Как нога?

— Нога в порядке. То есть не в порядке, но идти могу. Только не быстро и не долго. И танцевать точно не смогу.

— А ты танцуешь? — удивился Федька.

— Нет. Но сам факт того, что я не могу, меня раздражает.

— Логично, — согласилась я. — Меня тоже раздражает всё, что я не могу, даже если мне это не нужно.

— Вот! — Ингрид ткнула в меня пальцем. — Княжич понимает.

В «Золотую щуку» вошёл декан Теодор Грозный. Выглядел он так, будто тоже не выспался, но тщательно это скрывал. Его посох с драконьей головой мерно постукивал по полу, и стук этот напоминал тиканье часов, которые отсчитывают время до казни.

— Совет ждёт, — объявил он без предисловий. — И, Волконский, — он задержал на мне взгляд, — магистр Марцелл сегодня в плохом настроении. Постарайтесь не спорить с ним. И не шутить. И не смотреть ему в глаза дольше трёх секунд. И, ради всего святого, не упоминайте при нём драконов. Это всех качается.

— А что с драконами?

— У него аллергия. На драконов и на дураков. Вы, Волконский, кажется, не попадаете под вторую категорию, но я бы не рисковал на вашем месте.

— Я не дурак! — возмутилась я.

— А кто тогда штаны задом наперёд надевает?

— Это было один раз!

— Три раза. Я считал, — вставил Шуша.

— Предатель.

— Реалист.

Академия встретила нас холодом и запахом старых книг. Мы шли по коридорам, и я ловила себя на мысли, что чувствую себя не героем, а провинившейся студенткой, которую вызвали к директору. Только вместо директора — Совет Магии, а вместо выговора — возможность оказаться в темнице.

— Волнуешься? — тихо спросила Агафья.

— Немного, — призналась я. — А ты?

— Тоже. Но я привыкла. Всю жизнь волнуюсь. Это уже как фон.

— Удобно.

— Не очень. Фон иногда орёт и мешает спать.

— Мой фон сейчас хочет есть, — вставил Федька. — Как вы думаете, в Совете кормят?

— Федька, нас идут допрашивать, а не на званый ужин, — заметила Ингрид.

— А что, нельзя совместить? Я могу отвечать на вопросы и жевать одновременно. Это талант.

— Это кошмар, — поправил Шуша. — Ты однажды подавился пирогом и пытался ответить на вопрос, который тебе не задавали. Я до сих пор помню этот булькающий звук.

— Я не булькал! Я... издавал звуки согласия.

— Ты издавал звуки удушья. Агафья тебя спасала.

— Агафья всех спасает. Это её хобби.

Агафья ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул.

Зал Совета оказался огромным. Высокий сводчатый потолок, витражи с изображениями стихий, длинный стол полукругом, за которым сидели люди в мантиях. В центре, на высоком кресле, восседал сухой старик с белоснежной бородой — тот самый магистр Марцелл. Он смотрел на нас с таким выражением, будто мы только что притащили в его зал дохлую крысу и теперь ждали похвалы.

— Итак, — произнёс он, и его голос прозвучал как скрип несмазанной двери, — это и есть та самая команда, которая разнесла старую лабораторию?

— Та самая, — подтвердил Авериус, который вошёл следом за нами. — Княжич Дмитрий Волконский, его фамильяр и спутники.

— Демон, — заметил Марцелл, переводя взгляд на Шушу. — Давненько в этих стенах не было демонов.

— Я уже бывал здесь, — спокойно ответил Шуша. — Несколько веков назад.

— Помню. Вы тогда сожгли три аудитории и один фонтан.

— Фонтан до сих пор иногда плюётся кипятком?

— Иногда, — признал Марцелл. — Студенты жалуются. Но сегодня мы собрались не ради воспоминаний. Расскажите о горах. О лаборатории. И об Ордене.

Я набрала воздуха и начала говорить. Рассказала всё. Или почти всё. Про перевал, про хижину, про горных стражей. Про старый туннель и голубые кристаллы. Про «Чистое пламя» и про то, как оно вытягивает магию. Про учеников, которые стали тенями, и про Зигмунда, который едва не погиб, перенаправляя энергию кристаллов.

Когда я закончила, в зале стояла тишина. Члены Совета переглядывались. Марцелл сидел неподвижно, и его лицо, похожее на старый пергамент, не выражало ровным счётом ничего.

Первым подал голос магистр с бакенбардами — тот самый, которого Авериус называл главным скептиком Совета.

— Вы утверждаете, — произнёс он, растягивая слова, как засахаренный мёд, — что уничтожили «Чистое пламя» с помощью овощного ножа и кочерги?

— Там ещё была чёрная жижа Ратмира, — вставила я.

— И кинжал Агафьи, — добавил Шуша. — Она вонзила его в каменного стража. С вывихнутым плечом. Не советую недооценивать эту девушку.

Агафья чуть покраснела, но промолчала.

— Чёрная жижа? — переспросил другой магистр, лысый и круглолицый, похожий на булочника. — Это что за состав?

— Смесь каменной кислоты и экстракта болотного мха, — пояснил Ратмир, поднимаясь. — Плавит камень за несколько секунд. Очень эффективно против големов. И против каменных стражей.

Лысый магистр одобрительно хмыкнул и что-то записал. Бакенбарды не унимался:

— А луч «Чистого пламени»? Как вы пережили его? Он должен был подавить любую магию в радиусе десяти шагов.

— Он и подавил, — ответил Шуша, и все взгляды обратились к нему. — Меня ударило в грудь. Я едва не потерял сознание. Если бы не Зигмунд, мы бы здесь не стояли.

Марцелл перевёл взгляд на архивариуса. Долго смотрел, прежде чем заговорить.

— Зигмунд. Бывший слуга Ордена. Вы понимаете, что Совет имеет право задержать вас для допроса?

— Понимаю, — ответил тот. — Но я устал прятаться. И эти люди заслуживают, чтобы о них знали правду.

Марцелл помолчал, потом кивнул — едва заметно, одними уголками губ.

Марцелл перевёл взгляд на архивариуса. Долго смотрел, прежде чем заговорить. И когда он заговорил, его голос прозвучал тихо, но веско — так, что даже свечи, кажется, перестали потрескивать.

— Зигмунд. Бывший слуга Ордена. Вы понимаете, что Совет имеет право задержать вас для допроса? Что одно ваше присутствие здесь — уже нарушение десятка протоколов? Что некоторые из здесь сидящих, — он обвёл рукой зал, — считают вас предателем дважды: сначала вы предали Академию, уйдя в Орден, а потом предали Орден, вернувшись к нам?

Я замерла. Шуша рядом со мной напрягся, и я почувствовала, как воздух вокруг него стал теплее. Ингрид едва заметно подвинула арбалет. Агафья сжала рукоять кинжала.

Зигмунд поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость человека, который слишком долго носил камень на плечах и наконец решил его сбросить.

— Понимаю, — ответил он. — И принимаю. Но я пришёл сюда не для того, чтобы оправдываться. Я пришёл, чтобы рассказать правду. О том, что Орден делал с магами. О том, как они вытягивали дар из живых людей. О том, как мой ученик стал тенью и тридцать лет бродил по коридорам лаборатории, не в силах ни жить, ни умереть. — Его голос дрогнул, но он продолжил: — Если Совет считает, что за это меня нужно судить, — судите. Но сначала выслушайте их. — Он кивнул на нас. — Они сделали то, на что у вас не хватило ни сил, ни смелости.

В зале повисла тишина. Густая, как патока. Я слышала, как Федька сглотнул. Кажется, он забыл, что нужно дышать. Марцелл молчал. Его лицо по-прежнему напоминало старый пергамент, но теперь в глазах появилось что-то новое — не гнев, не страх, а скорее... расчёт. Словно он прикидывал варианты, взвешивал риски, решал, что с нами делать.

— Вы говорите так, будто мы бездействовали, — произнёс он наконец. — Но Совет знал об Ордене. Знал и... бездействовал. — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем в целой речи. — Потому что любое действие против Ордена означало бы войну. А война — это жертвы. И Совет не был готов их принять. — Его взгляд скользнул по мне, по Шуше, по Зигмунду. — А вы, как я вижу, были готовы. И приняли. И теперь мы должны решить, что с вами делать.

— Может, просто сказать спасибо? — негромко предложила я, и тут же прикусила язык.

Марцелл перевёл взгляд на меня. Долгий, изучающий. Мне показалось, что он видит не княжича Волконского, а кого-то ещё — ту, кто прячется за этим именем.

— Спасибо, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Спасибо — это то, что говорят героям. Но Совет ещё не решил, кто вы. Герои? Или угроза? Те, кто спас город? Или те, кто нарушил все мыслимые протоколы и теперь представляет опасность самим фактом своего существования?

— Мы — не угроза, — твёрдо сказала я. — Мы — те, кто сделал вашу работу. И если вы хотите знать, опасны ли мы, — спросите у тех, кого мы освободили. У теней, которые стали людьми. У учеников, которые тридцать лет ждали, пока кто-то придёт.

Я говорила — и сама удивлялась тому, как ровно звучит мой голос. Я не репетировала эту речь. Я вообще не знала, что скажу, пока не открыла рот. Но слова приходили сами — точные, спокойные, будто кто-то подсказывал их изнутри. Не вслух. Просто я знала, что нужно сказать. И это было странно.

Марцелл долго смотрел на меня, и я уже приготовилась к тому, что он сейчас скажет что-то окончательное. Но он вдруг кивнул — едва заметно, одними уголками губ.

— Хорошо, Волконский. Хорошо. — Он обвёл взглядом остальных членов Совета. — Мы услышали достаточно. Совет удаляется на совещание. Решение будет объявлено через час.

Он поднялся. За ним поднялись остальные — кто-то с облегчением, кто-то с явным недовольством. Бакенбарды что-то прошептал соседу, но осёкся под взглядом Марцелла. Лысый магистр, похожий на булочника, одобрительно кивнул Ратмиру и вышел. Через минуту зал опустел.

Мы остались стоять посреди огромного помещения, и тишина здесь была какой-то особенно гулкой.

— Ну что, — нарушила молчание Ингрид, — кажется, нас сейчас либо наградят, либо посадят. Я правильно поняла?

— Ты правильно поняла, — ответил Шуша. — И я ставлю на второе.

— Почему?

— Потому что Марцелл сказал «Совет ещё не решил, кто вы». Если бы они хотели наградить, они бы уже улыбались. А они пошли совещаться. Это плохой знак.

— Или хороший, — возразила я. — Если бы они хотели нас посадить, они бы уже вызвали стражу.

— Тоже верно, — признал Шуша. — Значит, у нас есть шанс.

— Шанс на что? — уточнил Федька.

— На то, что нас не посадят.

— Обнадёживающе.

Мы переглянулись. А потом Агафья тихо сказала:

— Они боятся.

— Кто? — не поняла я.

— Совет. Они боятся Ордена. И нас они тоже боятся. Потому что мы сделали то, на что у них не хватило смелости. А теперь мы — живое доказательство их... — она запнулась, подбирая слово.

— Их бездействия? — подсказал Зигмунд.

— Их страха.

В комнате стало тихо. Я смотрела на Агафью и думала: когда она успела стать такой мудрой? Или она всегда была такой, просто никто не спрашивал?Смежный зал, куда нас проводили ожидать решения, оказался тесной комнаткой с каменными стенами и единственным окном, выходящим во внутренний двор Академии. Солнце уже поднялось, и в луче света танцевали пылинки. Мы расселись кто куда: Ингрид вытянула раненую ногу, Агафья присела рядом с Шушей, Ратмир принялся перебирать склянки в своём саквояже, а Зигмунд остался стоять у двери, будто не мог заставить себя сесть.

— Я, конечно, всё понимаю, — произнёс Федька после долгой паузы, — но мог бы Совет хотя бы чаю предложить? Мы им лабораторию разнесли, «Пламя» уничтожили, учеников освободили. А они нас в каменный мешок посадили и ушли совещаться.

— Ты предлагаешь выставить им счёт? — хмыкнула Ингрид.

— Я предлагаю хотя бы пирог. Один на всех. В знак благодарности. А то сидим, как... как...

— Как герои, которых подозревают в преступлении? — подсказал Шуша.

— Вот! Именно! И никто даже не предложил перекусить!

— Ты в Совете Магии, — напомнила я. — Тут не пирогами пахнет.

— А чем?

— Пылью. И старыми обидами.

— И носками, — вставил Шуша, принюхиваясь. — У кого-то из магистров проблемы с гигиеной.

— У кого именно? — оживился Федька.

— У того, который с бакенбардами. Я чувствую за версту.

— Может, именно поэтому он такой злой? — предположила Ингрид. — Просто у него носки жмут?

— Носки жмут, магия не работает, ученики разбегаются... — подхватил Федька. — Я бы тоже был скептиком.

Мы негромко рассмеялись, и смех этот вышел нервным, но всё-таки смехом. Я чувствовала, как напряжение, скопившееся за время допроса, понемногу отпускает. Но не до конца. Где-то внутри ещё дрожала струна: что они решат? Кто мы для них — герои или угроза?

Шуша сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в стену. Не в одну точку — а именно в стену, будто пытался просверлить в ней дыру. Я слишком хорошо его знала, чтобы не понять: он нервничает.

— Ты как? — спросила я, садясь рядом.

— Как камень в почке, — буркнул он. — Вроде и часть тебя, а всё равно мешает.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сижу и думаю: если нас сейчас посадят, то хотя бы в одну камеру? Или распределят по разным? Потому что если по разным, я этого не переживу. Не в смысле «умру от тоски», а в смысле — снесу стену. А потом ещё одну. И когда нас наконец выпустят, нам выставят счёт за ремонт, и Федька будет ныть до конца жизни.

— Я не буду ныть! — возмутился Федька с другой стороны комнаты. — Я буду составлять финансовый отчёт. Со слезами.

— Вот именно, — кивнул Шуша.

Агафья, сидевшая рядом с ним, не проронила ни слова. Просто подвинулась чуть ближе. Не коснулась — просто стала ближе. Шуша заметил это, но ничего не сказал. Только плечи его чуть-чуть, едва заметно, расслабились.

— А ты чего молчишь? — спросил он, не поворачивая головы.

— А что тут говорить? — ответила она. — Если нас посадят — будем сидеть. Если выпустят — пойдём дальше. Ты же всё равно стену пробьёшь, сам сказал.

— Это был сарказм.

— А я серьёзно. Ты пробьёшь. Я подержу кинжал. Федька посчитает убытки. Ингрид прострелит кого-нибудь для убедительности. А Вика... — она покосилась на меня, — Вика договорится с дверью, чтобы нас выпустили. У неё это хорошо получается.

— Я не договаривалась с дверью! — возмутилась я. — Мы просто... пришли к взаимопониманию.

— Вот и с Советом придёте, — спокойно закончила Агафья.

Шуша хмыкнул. Негромко, но уже без прежнего напряжения.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Ты говорил. Но потом привык.

— Я не привык. Я адаптировался. Это разные вещи.

— Конечно, — серьёзно кивнула она. — Разные.

Дверь открылась. На пороге стоял магистр Марцелл. Мы поднялись одновременно — все семеро. Федька машинально одёрнул жилет, Ингрид поправила арбалет, Шуша шагнул вперёд, заслоняя меня. Марцелл обвёл нас взглядом, и на этот раз в его глазах не было ни холода, ни подозрения. Только усталое удовлетворение.

— Совет вынес решение, — произнёс он.

— И? — не выдержала я.

— Вы — не преступники. И не угроза. — Он сделал паузу. — Вы — оперативная группа под патронажем Академии. С доступом к архивам, артефактам и ресурсам. Официально.

Мы переглянулись. Федька открыл рот, но Шуша его опередил:

— А условия?

— Вы продолжаете искать следы Ордена и защищать тех, кто не может защитить себя. Взамен Совет гарантирует безопасность. И содержание.

— Содержание? — оживился Федька. — Это деньги?

— Это деньги, — подтвердил Марцелл.

— А пироги?

— На деньги можно купить пироги.

— Тогда мы согласны! — выпалил Федька.

— Мы согласны, — сказала я, перебивая его, — но с одним условием. Мы сами решаем, какие дела брать. И никто не будет нам указывать.

Марцелл долго смотрел на меня. Потом кивнул — скупо, одними уголками губ.

— Договорились, Волконский. Добро пожаловать в Академию. Официально.

Когда мы вышли из зала, в коридоре было пусто и тихо. Солнце стояло в зените, и сквозь витражи лились яркие, разноцветные лучи — красные, синие, золотые, — расчерчивая каменный пол на цветные квадраты. Полдень. Мы пришли сюда на рассвете, а кажется, прошла целая вечность.

— Есть хочу, — нарушил тишину Федька. — Так, что аж в ушах звенит.

— Это не от голода, — заметил Шуша. — Это от нервов.

— Нет, от голода. Я различаю. Когда от нервов — звенит в левом ухе. Когда от голода — в обоих. И ещё хочется кого-нибудь укусить.

— Укуси бакенбарды, — предложила Ингрид. — Он заслужил.

— Не могу. Он в Совете. А я теперь официальное лицо. Официальным лицам нельзя кусать магистров. Это где-то в уставе должно быть написано.

— Если не написано — добавим, — сказала я. — У нас теперь есть доступ к архивам.

— Вот! — оживился Федька. — Первое, что я сделаю в архиве, — найду устав и впишу пункт про «кусание магистров в исключительных случаях».

— И какие случаи ты считаешь исключительными? — поинтересовался Ратмир.

— Когда они задают дурацкие вопросы и не дают есть.

— Тогда тебе придётся кусать половину Совета, — заметил Шуша.

— Я готов. У меня челюсть крепкая.

Мы вышли на улицу. Город жил своей обычной жизнью: торговцы раскладывали товар, подмастерья спешили с поручениями, уличный жонглёр подбрасывал в воздух светящиеся шары, и маленькая толпа зевак хлопала в ладоши. Всё было как всегда. И от этого становилось странно: мы только что прошли через допрос Совета Магии, а мир даже не заметил.

— Знаешь, — сказала мне Ингрид, поравнявшись, — а ведь неплохо получилось.

— Ты про что?

— Про Совет. Про статус. Про то, что нас признали. Я, если честно, думала, что нас посадят.

— Я тоже, — призналась я. — Особенно когда Марцелл сказал про «имеет право задержать».

— У меня аж арбалет дёрнулся.

— Я видела. Ты чуть не выстрелила в бакенбарды.

— Он сам напросился. Сидит и вопросы задаёт, как будто это мы Орден основали.

— Может, он просто зануда, — предположила я.

— Может. Но я бы на всякий случай держалась от него подальше.

— Договорились.

— Кстати, о еде, — вклинился Федька, который, кажется, не слушал нас вовсе, а шёл и размышлял о своём. — Может, зайдём куда-нибудь по пути? Тут за углом была лавка с пирогами. Я запомнил.

— Ты всегда запоминаешь, где пироги, — заметила Агафья.

— Это талант.

— Это одержимость.

— Это одно и то же.

Мы всё-таки зашли в лавку. Федька купил четыре пирога — два с капустой, два с мясом — и торжественно объявил, что это «праздничный обед в честь нашего официального статуса». Пироги были горячими, с хрустящей корочкой, и я, честно говоря, не помню, когда в последний раз ела что-то настолько вкусное. Может, дело было в пирогах. А может, в том, что мы выжили, и нас не посадили, и теперь у нас была работа, цель и будущее.

— Ну что, — сказала я, доедая последний кусок, — теперь в «Золотую щуку»? Или у кого-то есть ещё дела в городе?

— У меня нет, — ответил Ратмир. — Но я бы хотел изучить записи, которые мы принесли из лаборатории. Там могут быть полезные сведения.

— У меня тоже нет, — сказал Зигмунд. — Я... я бы просто посидел в тишине. Если можно.

— Можно, — кивнула я. — В «Золотой щуке» как раз тихо. Ну, относительно.

— Относительно чего? — уточнил Федька.

— Относительно нас.

В «Золотой щуке» нас встретил хозяин. Увидев нашу компанию, он не вздохнул и не закатил глаза — просто молча посторонился, пропуская нас внутрь. Видимо, новость о том, что нас приняли под патронаж Академии, уже долетела до него.

— Поздравляю, — буркнул он. — Теперь вы не просто странные постояльцы. Теперь вы странные постояльцы с официальным статусом.

— Это меняет дело? — спросила я.

— Нет. Но звучит солиднее. Еда через час. Комнаты те же. И, кстати, дверь в хижине я уже вписал в ваш счёт. Пастух подробно описал повреждения.

Федька, который только что доел последний пирог и пребывал в благодушном настроении, мгновенно напрягся:

— Какой пастух?! Откуда он вообще взялся?

— Тот самый, который видел, как вы спускались с гор. И как снесли дверь. Он мне в подробностях расписал. Сказал, там ещё великаны были.

— Великаны были! — подтвердил Федька. — Но дверь снесли они! Мы вообще внутри сидели и мирно...

— Знаю-знаю, — перебил хозяин. — Пастух всё описал. Особенно момент, где вы бежали вверх по тропе. Он сказал, это было очень живописно.

— Он за нами следил?! — возмутилась Ингрид. — Почему не помог?

— Сказал, что у него овцы. И что великаны овец не трогают, а вот если он полезет в драку, то трогать начнут. Логично, в общем-то.

— Логично, — согласился Ратмир. — Пастухи вообще народ практичный.

— Практичный?! — взвился Федька. — Он на нас посмотрел, записал всё в уме, а потом выставил счёт за дверь, которую снесли не мы! Это не практичность! Это... это...

— Предпринимательство, — подсказала я.

— Мошенничество! — отрезал Федька.

— Конкуренция, — пожал плечами хозяин. — Так что три серебряных. С каждого.

— С КАЖДОГО?! — у Федьки стал такой вид, будто он сейчас либо упадёт в обморок, либо начнёт кусаться.

— Шучу, — хозяин впервые за всё время улыбнулся. — Три со всех. Поскольку вы теперь официальные, даю скидку.

— Это другое дело, — выдохнул Федька. — А пироги?

— Пироги — за полную стоимость. Спасение мира не покрывает стоимость муки.

— Это грабёж!

— Это бизнес. Привыкайте, спасители мира.Мы расселись за нашим обычным столом. День клонился к вечеру, солнце за окнами золотило крыши, и в «Золотой щуке» пахло жареным луком и свежим хлебом. Хозяин, не дожидаясь заказа, принёс чай и тарелку с пирогами — видимо, решил, что с официальными спасителями мира лучше дружить.

— О! — оживился Федька. — А говорил, за полную стоимость!

— Это тестовые, — буркнул хозяин. — Если понравятся — закажете ещё.

— Понравятся, — уверенно сказал Федька, надкусывая первый. — У тебя всегда всё нравится. Даже когда ты дерёшь три шкуры за дверь.

— Это был пастух.

— Пастух, который работает на тебя. Я уже понял эту схему.

— Умнеешь на глазах, — заметил Шуша, придвигая к себе кружку.

— Я всегда был умный. Просто вы не замечали за пирогами.

— За твоими или вообще?

— За всеми. Пироги отвлекают от моей гениальности.

Ингрид хмыкнула, но комментировать не стала — слишком устала. Агафья сидела рядом с Шушей, пила чай и молчала, но молчание это было не тревожным, а спокойным. Ратмир уже раскладывал на столе какие-то склянки, бормоча про «надо бы систематизировать». Зигмунд, откинувшись на спинку стула, смотрел в потолок, и впервые за всё время на его лице не было напряжения.

Я сидела и смотрела на них — на свою разномастную, ворчливую, вечно голодную и абсолютно невозможную команду. И думала: да, мы справились. Но завтра опять вставать. И куда-то идти. И что-то взрывать. И Федька опять будет ныть про пироги. А Шуша — делать вид, что ему всё равно, хотя на самом деле...

— Что? — спросил Шуша, заметив мой взгляд.

— Ничего, — ответила я. — Просто смотрю.

— Нашла на что смотреть.

— Ну, выбирать не из чего.

Он фыркнул, но уши чуть-чуть порозовели. Агафья, не поднимая глаз, подвинула ему сахар. И это было, пожалуй, лучшим завершением дня — без пафосных речей, без «мы справились», без обещаний великих подвигов. Просто чай, пироги и тихое «подвинула сахар». Так мы и живём .