Глава 2. Завтрак, который я никогда не забуду (как ни старайся)

Коридоры родового поместья Волконских оказались тем ещё лабиринтом. Пока мы шли, Федька успел ввести меня в курс дела тоном заправского гида-экскурсовода, у которого самая убогая группа за сезон.

— Значить так, ваша милость, — бубнил он, пока мы петляли мимо пыльных доспехов и портретов суровых предков, — за столом будут: их сиятельство батюшка ваш, князь Всеволод Олегович, в настроении среднем. Вчерась ему сказали, что налоги опять подняли, так что он зол, как вепрь. Рядом с ним — барон Толстосуб. Он наш сосед и по совместительству кредитор. С ним лучше не спорить: у него одышка и золота больше, чем у нас тараканов. И будет ещё та самая невеста.

— Агафья? — уточнила я, всё ещё пытаясь не запнуться о собственную ногу.

— Она. — Федька как-то странно хмыкнул. — Дочь боярина Кривоногова. Две первые ваши жёны, ну, вы сами помните: одна сбежала с конюхом через неделю после венчания, вторую вы сами сплавили монастырю. А эта, — он понизил голос, — терпеливая. Ей, говорят, всё равно за кого, лишь бы из дому уйти. Тик у неё лицевой и характера кроткого. Мышей, говорят, ловит, если попросить.

— Она что, кошка?! — возмутилась я шёпотом. — Какие мыши? Ты можешь нормально о девушке говорить?

— Так я ж и говорю нормально... — обиделся Федька. — Вы сами просили.

Я вздохнула так глубоко, что чужая грудная клетка заскрипела. Ладно, этому миру ещё только предстоит узнать, что такое феминистская повестка.

Мы наконец добрались до дверей в столовую. Высокие, дубовые, с резными виноградными гроздьями, они выглядели как врата в ад. Внутри уже слышался гул голосов.

— Ну, с Богом? — спросил Федька, косясь на меня.

— С Персиком, — поправила я. — То есть, с чёртом. Давай.

И мы вошли.

В нос ударил запах жареного сала, кваса и чего-то сладковатого, напоминающего печёные яблоки. За длинным столом, уставленным блюдами с пирогами, заливным и холодцом, восседали двое мужчин и одна девушка.

Батюшка, князь Всеволод Олегович, выглядел ровно так, как я себе и представляла: медвежья стать, бакенбарды а-ля Лев Толстой в период загула, красное лицо и взгляд, которым обычно сверлят дыры в бюджете. Он даже не обернулся, когда я вошла, только махнул рукой с зажатой в ней кружкой.

— Опаздал! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Жри давай. И скажи вот барону, что род наш не настолько нищ, чтобы переписывать на него восточные угодья.

Барон Толстосуб, который сидел справа, представлял собой идеальный образец местной аристократии: мужик в золотом камзоле, который трещал по швам на животе, с перстнями на пухлых пальцах. Он уплетал пирожок с такой скоростью, будто за ним гнались. На меня глянул мельком и тут же вернулся к еде.

И, наконец, она. Агафья.

Девушка сидела с самого краю, сжавшись в комочек. Тощая, бледная, с огромными печальными глазами, она бессмысленно ковыряла ложкой в тарелке с кашей. Каша, похоже, остыла ещё до того, как её подали. Светлые волосы убраны под простой платок, платье тёмное, закрытое. И правда, бедняжка: всё в её виде кричало «заберите меня отсюда».

Я шагнула вперёд, намереваясь поздороваться максимально нейтрально, но, как обычно, споткнулась о край ковра и с грохотом впечаталась бедром в угол стола. Кубки зазвенели, барон подавился, а батюшка наконец обернулся.

— Ты ещё и пьян с утра?! — взревел он.

— Нет! — гаркнула я басом, отчего сама чуть не оглохла. — Я трезв... трезва... Трезвый я. Просто... — я лихорадочно искала оправдание и наконец выпалила первое, что пришло в голову, — медитировал. Перед едой. Полезно для мануальных чакр.

Повисла тишина. Даже муха, которая до этого билась в окно, кажется, подвисла в воздухе, чтобы послушать продолжение бреда.

— Для чего? — батюшка наморщил лоб. — Это что ещё за ересь?

— Из столицы привезли, — быстро нашлась я. — Новое веяние. Магическое. Помогает лучше управлять... ну... телом. В общем, я сел. На стул. И буду завтракать.

Я плюхнулась на предложенное место рядом с бароном. Штаны, надетые задом наперёд, предательски врезались в стратегически важное место, но я героически промолчала. Только чуть подвинулась, пытаясь найти менее травматичную позу.

Агафья бросила на меня короткий взгляд из-под ресниц и тут же уткнулась в тарелку. Но я успела заметить: взгляд был не испуганный. Скорее, любопытный. И ещё — у неё действительно слегка подёргивался левый уголок глаза. Бедный, замученный ребёнок.

— Кхм, — прокашлялся барон, откладывая надкушенный пирожок. — Дмитрий, Всеволод Олегович, давайте ближе к делу. Сваты ждут. Я, как представитель заинтересованной стороны, должен напомнить, что Кривоноговы — род хоть и не богатый, но с историей. А у Агафьи приданое есть. И немалое.

— И что? — я взяла с тарелки яблоко и картинно надкусила. Получилось громко и хрустко. — Я не женюсь.

Барон снова поперхнулся, на этот раз воздухом.

— Но как же?.. Третья попытка! Дмитрий, одумайтесь! Роду нужны наследники, а вам — жена! Вы посмотрите на неё: тихая, кроткая, всё понимает. Даже мышей ловит!

— Почему все постоянно заводят про этих мышей?! — не выдержала я и с грохотом опустила кулак на стол. Кружки зазвенели, с заливного сползла веточка укропа. — Агафья — девушка, а не кошка! Хватит уже! Может, она вообще стихи пишет или вышивает смерть-крестиком, а вы с мышами!

Агафья подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то, что я сперва приняла за испуг, но нет. Это было удивление. Пополам с робкой надеждой.

— Ты это... Димка... — батюшка отставил кружку и посмотрел на меня в упор. Тяжёлый взгляд. Изучающий. — Ты случаем не хвораешь? Чего это ты девиц защищаешь? Обычно ты от них бегаешь, как от чумы.

— Я не бегаю, я... — я замялась. — Я пересмотрел свои взгляды. На жизнь. И на брак. И на гарем в целом. Это устаревшая модель социальных отношений, основанная на патриархальной эксплуатации женского ресурса.

В комнате повисла абсолютная тишина. Батюшка моргал, явно переваривая слова «ресурс» и «эксплуатация». Барон открыл рот и забыл закрыть. А Агафья... Агафья вдруг тихонько хихикнула и тут же зажала рот рукой, будто сама испугалась своей смелости.

— Дмитрий... — начал батюшка, собираясь с мыслями. — Ты говоришь, как баба какая-то. Или как книжник. А книжников у нас не любят. Ты, часом, вчера не приложился головой о перила? Федька сказывал, ты упал, когда этого своего кошака перешагивал.

— Упал, — честно призналась я. — Но приложилась... приложился я удачно. Как раз то место, что отвечает за критическое мышление, активировалось.

Батюшка хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда.

— Хватит молоть чушь! Сваты ждут ответа! Ты женишься на Агафье, и точка! Или я лишу тебя наследства, выделю долю, и можешь катиться на все четыре стороны со своим котом и дурацкими словечками. Ты мужик, твоё дело — продолжать род и не позорить фамилию.

И тут я совершила то, о чём, наверное, буду жалеть. Но вспомнила, как сама в двадцать лет уходила от навязанных родителями женихов, как рыдала в подушку от бессилия и как поклялась, что больше ни одна живая душа не будет решать, за кого ей выходить.

Я встала, поправила дурацкую рубашку (наизнанку, чтоб её) и посмотрела прямо в красное лицо батюшки.

— А вот и не женитесь, — сказала я твёрдо, стараясь, чтобы бас не дрожал. — То есть, я не женюсь. Ни на Агафье, ни на какой другой невесте. А если вы хотите продолжения рода — сами и женитесь. Или барон, вон, свободный мужчина. А я... — я выдохнула. — Я лучше чаю выпью.

И, не давая никому опомниться, схватила с графина какую-то тёмную жидкость, налила себе в кружку и залпом осушила.

Это был не чай. Это был тот самый сбитень. С перцем, хреном и, кажется, чистейшим адским пламенем вулканического происхождения. Горло тут же обожгло так, будто я решила проглотить раскалённую кочергу. Глаза заслезились, из ушей, кажется, пошёл пар. Я закашлялась, замахала руками, сшибая со стола чью-то ложку, и если бы не Федька, который каким-то чудом метнулся и подал мне кружку с водой, я бы, наверное, испепелилась там же, на стуле.

— Гха-а-а! — прохрипела я, хватая ртом воздух. — Что это за отрава?!

— Наш фамильный сбитень, — невозмутимо сообщил батюшка, который с интересом наблюдал за моими мучениями. — Его ещё мой дед гнал. Кого хочешь на ноги поставит. Даже покойника, говорят, поднимал.

— Приводите... покойника... — простонала я, утирая слёзы. — Пусть женится... Я не могу...

Агафья вдруг тихо прыснула, прикрываясь салфеткой. Её плечи затряслись от беззвучного смеха. Батюшка повернулся к ней, потом ко мне, потом обратно. Видимо, такого бедлама эти стены не видели с момента последней попойки деда.

— Ладно, — вдруг сказал он, шумно выдыхая. — Чёрт с тобой. С Агафьей погодим. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты мне объяснишь, что с тобой стряслось. И куда девался мой прежний оболтус-сын, который боялся слово поперёк сказать.

— Обязательно объясню, — пообещала я, всё ещё хрипя и вытирая катящиеся градом слёзы. — Но позже. Сейчас мне надо... проветриться. И, кажется, заново научиться дышать.

Я встала, собираясь с достоинством выйти из-за стола (достоинство по дороге потерялось где-то под ножкой стула), и тут Федька, который всё это время стоял у дверей с лицом человека, присутствующего при крушении империи, вдруг откашлялся и произнёс:

— Ваша милость, там... э-э... во дворе. Вы только не волнуйтесь...

— Что там ещё? — устало спросила я. — Император приехал? Или кредиторы?

— Хуже, — прошептал Федька. — Там демон.

Я замерла. Барон Толстосуб, который как раз решил добить пирожок, подавился в четвёртый раз и начал мелко икать. Батюшка схватился за сердце.

— Какой... какой ещё демон?! — просипел он.

— Огромный, чёрный, — доложил Федька, не сводя с меня расширенных глаз. — Похож на вашего кота Барсика. Только... размером с телёнка. И с крыльями. Сидит прямо на колодце и, кажется, умывается.

Я опустила взгляд под стол, куда по привычке закинула бы Персика, если бы это был мой мир. Пусто. Чёрного кота там не было.

— Та-а-ак, — протянула я, и мой новый, всё ещё чужой бас прозвучал обречённо. — Похоже, я не просто попала в книжку. Я попала в книжку, где мой кот — демон. Блеск. Просто блеск. Мама, роди меня обратно.

Батюшка крякнул, барон перекрестился, Агафья прижала руки ко рту, а я, превозмогая жжение в горле, направилась к выходу. Смотреть, что там за демон. Потому что, знаете, когда ты уже один раз за утро обнаружила в своих штанах нечто, чего там быть не должно, каким-то демоном тебя не запугать. По крайней мере, пока.

Во дворе и правда сидел демон. Чёрный, лоснящийся, с огромными перепончатыми крыльями, которые он сейчас небрежно складывал за спиной, будто зонтик после дождя. Размерами он был с доброго пони, и от него ощутимо тянуло жаром и серой. Но самым жутким было не это. Самым жутким было то, что он сидел на срубе колодца и старательно вылизывал лапу. А потом провёл этой лапой за ухом. Точь-в-точь как Персик, когда думает, что никто не видит.

— Барсик? — ляпнула я.

Демон замер на полудвижении. Зелёные глаза полыхнули так, что воздух вокруг едва не заискрился.

— Ещё раз, — раздался у меня в голове низкий, рокочущий голос, полный ледяного презрения, — и я за себя не ручаюсь.

— Понял. Не Барсик, — я выставила руки вперёд, показывая мирные намерения. — А как мне к тебе обращаться, о... э-э... Великий?

Демон спрыгнул с колодца, в два текучих шага оказался рядом (Федька сзади что-то пискнул и, кажется, спрятался за дверной косяк) и втянул носом воздух. Меня обдало жаром, как от открытой духовки. Вблизи стало видно, что шерсть у него не просто чёрная, а с тёмно-фиолетовым отливом, и на кончике хвоста дрожит синий огонёк.

— Шуша, — произнёс он наконец, и в голосе прорезалась нотка почти человеческой усталости. — Только, умоляю, не комментируй. Имя давал предыдущий хозяин. У него было своеобразное чувство юмора.

— Шуша, — повторила я, пробуя на вкус. — Лады. Шуша так Шуша. А отчества у демонов, прости, не бывает?

Демон издал звук, подозрительно похожий на вздох.

— Ты невыносим. Совсем как твой прадед.

— Мой — кто? — не поняла я, но тут из дома с рёвом вылетел батюшка, держа наперевес фамильный меч (тот самый, который княжич вчера ронял на палец).

— Изыди, исчадье! — заорал князь Всеволод. — Это наш дом! Не дам погубить наследника!

— Папа, стой! — я метнулась наперерез, но Шуша уже лениво поднял лапу, и меч в руках батюшки начал стремительно покрываться коркой льда. Князь ойкнул и выронил его, звонко брякнувший о булыжники.

— Я — фамильяр рода Волконских, — громко, чтобы слышали все, включая высунувшихся из окон слуг, произнёс Шуша. — Хранитель и хранитель. Демон седьмого круга, хаотический нейтрал. И, если вы сейчас не прекратите размахивать железками, я превращу этот меч в цветочек. В незабудку, кажется, у неё милый синий оттенок.

Батюшка открыл рот, закрыл и машинально перекрестился.

— Так ты... наш? — промямлил барон, который как раз выглянул из-за спины батюшки, прижимая к груди надкушенный пирожок как талисман.

— Я — ничей, — отрезал Шуша. — Но по условиям контракта с прапрадедом этого вот, — он кивнул на меня, — недоразумения, я обязан оберегать последнего мага в роду.

Пауза. Я переварила услышанное.

— Секунду. Мага? Какого мага? Магии же ноль. Мне вчера про это все уши прожужжали.

Шуша смерил меня долгим взглядом зелёных глаз. Таким, знаете, взглядом психиатра, который видит результаты МРТ и не знает, с чего начать объяснение.

— Вчера, — сказал он раздельно, — в этом теле магии не было. А сегодня утром проснулась ты. И вместе с тобой проснулась сила. Спит она, понимаешь ли, очень чутко, когда в носитель вселяется душа из другого мира. Это тебе не гаремом управлять.

Батюшка побагровел, набирая в грудь воздуха. Я поняла: сейчас начнётся крик «Что значит из другого мира?!», «Ты кто вообще такая?!» и прочие радости разоблачения. Надо было срочно брать ситуацию в свои руки.

— Тихо! — гаркнула я басом, и, о чудо, все замолчали. Даже Шуша ухом повёл удивлённо. — Папа, я всё объясню. Позже. А пока — да, я маг. И да, у нас теперь живёт демон. Но, с другой стороны, у барона Толстосуба, говорят, живёт ручная белка, которая гадит в гостях, и ничего, все терпят.

— Она не гадит! — возмущённо пискнул барон из укрытия.

— Вот и Шуша не будет, — подытожила я. — Да, Шуша?

Демон помолчал. Потом нехотя кивнул:

— Если меня будут кормить и не называть Барсиком.

— По рукам. — Я повернулась к Федьке, который уже выбрался из-за двери и смотрел на демона с бледным, но отчаянно-любопытным лицом. — Федька, распорядись насчёт обеда. Для Шуши — мяса, много. И, пожалуйста, накройте в столовой. Мы сейчас закончим с Агафьей, и я всем всё расскажу. Ну, или попытаюсь.

Агафья, которая всё это время стояла на крыльце, прижимая к груди край тёмного платка, вдруг тихо спросила:

— А что — «с Агафьей»? Вы про замужество?

Я подошла к ней, стараясь больше не спотыкаться (получилось почти), и, глядя ей в глаза, сказала:

— Агафья, ты не пойдёшь замуж за этого. То есть за меня. То есть... тьфу! Короче, никакого насильственного брака. Хочешь — оставайся здесь, пока в столицу не съездим и не разберёмся, что с этим миром не так. Хочешь — возвращайся к отцу.

Она выдержала мой взгляд. В её глазах, всё ещё печальных, мелькнула вдруг решимость.

— Я... я бы поехала в столицу. Если можно. Мне отец всё равно не обрадуется. А здесь... — она кинула быстрый взгляд на крыльцо, где стоял батюшка, — здесь тоже не особо ждут. А вы странный, но не злой.

— Сочту за комплимент, — я не удержалась и улыбнулась. Уголок губ Агафьи дрогнул в ответной улыбке.

— Ну, значит, решено! — громко объявила я, чтобы всем было слышно. — Едем в столицу. Я, Агафья, Федька и Шуша. Будем учиться магии, смотреть, что там с этим патриархатом можно сделать, и заодно узнаем, какого цвета мантия у тамошнего императора. А вы, батюшка, пока тут без меня гаремов не стройте и кровных обид не объявляйте. Договорились?

Батюшка, всё ещё бледный после истории с ледяным мечом, махнул рукой. То ли благословил, то ли хотел отмахнуться, как от мухи.

— Делайте что хотите, — пробурчал он. — Только вернись живым. И... этим. Магом. С деньгами. Род-то поднимать надо.

— Вот за этим и едем, — пообещала я, чувствуя, как Шуша, снова уменьшившийся до размера крупного кота, трётся об мои ноги. Урчание демона звучало как миниатюрный камнепад. И мне вдруг стало легко. Ну, или почти легко.

— Кстати, — пробормотал Шуша, запрыгивая мне на плечо, — в пути рекомендую купить тебе нормальный костюм. И штаны. И зеркало. Чтобы ты видел, какой абсурд творится с твоей мимикой, когда ты пытаешься косить под боярина.

— Заткнись, — буркнула я, поправляя съезжающего демона. — Тоже мне, модный критик нашёлся.

Сзади прыснула Агафья. Федька крякнул. И даже батюшка, кажется, сдавленно хмыкнул.

Так мы и стояли посреди двора: попаданка в чужой ширинке, печальная аристократка, циничный слуга и чёрный саркастичный демон, который требовал уважения.

Вот теперь, подумала я, это действительно начинает походить на начало приключения. Искренне твоего, во всех смыслах.

Пауза затянулась. Нарушил её, как ни странно, барон Толстосуб.

Он осторожно, бочком, выбрался из-за спины батюшки, всё ещё прижимая к груди надкушенный пирожок как оберег, и просипел:

— Дмитрий... то есть, ваша милость... это что же, этот... — он опасливо ткнул пальцем в сторону Шуши, — этот... он теперь всегда с нами будет?!

— Ну, — я покосилась на демона, который уже снова принял облик огромного чёрного кота и теперь с деланным равнодушием вылизывал лапу, — судя по тому, что он говорит про контракт с моим прапрадедом... Да, барон. Видимо, да.

— Господи помилуй, — барон перекрестился и зачем-то перекрестил ещё и пирожок.

Батюшка, который всё это время молча переваривал происходящее, наконец подал голос. Голос был глухой, с хрипотцой, какой бывает у человека, который только что узнал, что его сын — маг, а домашний кот — демон. И ни к одному из этих известий он не был готов.

— Димка, — сказал он, и я вздрогнула: впервые за всё утро он назвал княжича не «ты, оболтус», а по имени. Почти по-человечески. — Объясни мне, старому дураку. Ты — маг?

Я бросила быстрый взгляд на Шушу. Тот, не переставая вылизываться, едва заметно кивнул: дескать, не отвертишься.

— Похоже на то, — призналась я, стараясь, чтобы бас звучал увереннее. — Шуша говорит, что магия проснулась сегодня утром. Вместе со мной. То есть... вместе с новым мной.

Батюшка нахмурился. Его кустистые брови сошлись на переносице, и он стал похож на старого филина, которому сообщили, что мыши теперь летают.

— Что значит — «с новым тобой»? — медленно переспросил он.

Вот тут-то и настал момент истины. Я глубоко вздохнула, привыкая к ощущению того, как поднимается эта чужая, плоская грудь, и рубанула:

— Папа, я не Дмитрий. То есть, тело — его. А душа... душа моя. Меня Викой зовут. Я из другого мира попала. Случайно. Ляпнула кое-что перед сном, а боги, видимо, услышали и решили пошутить.

Тишина. Такая, что слышно было, как где-то на заднем дворе курица снеслась и, кажется, сама удивилась результату.

Батюшка открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть, — произнёс он странно спокойным голосом, — мой сын теперь — баба?

— Женщина, — деликатно поправила я.

— Внутри, — уточнил батюшка.

— Внутри — женщина. Снаружи — ваш сын. Комплектация, так сказать, смешанная.

Батюшка перевёл взгляд на Агафью, будто ища у неё поддержки. Агафья смотрела на меня круглыми от изумления глазами, в которых, впрочем, страха не было. Скорее, жгучее любопытство пополам с надеждой.

— Так вот почему вы... вы сказали, что не женитесь на мне! — вдруг вырвалось у неё. — И про гарем... и про «девушка, а не кошка»... Это не княжич говорил! Это вы, да?

— Я, — созналась я и чуть поклонилась. — Вика. Будем знакомы официально. Простите, что так вышло. Я вообще-то собиралась просто книжку почитать и лечь спать, а оно вон как повернулось.

Агафья вдруг прыснула. Закрыла лицо руками, но плечи её затряслись — и на этот раз это был не плач, а самый настоящий смех. Тоненький, немного нервный, но искренний.

— Ой, — проговорила она сквозь смех, — ой, не могу... То есть, вы — барышня, а вас заставляют на мне жениться... А вам и самой-то, наверное, замуж невтерпёж...

— Вообще невтерпёж, — подтвердила я с облегчением. — Я вообще-то в своём мире кота завела и успокоилась.

— Кота! — Агафья снова зашлась смехом, и на этот раз к ней неожиданно присоединился Федька — тот самый циничный слуга, который до этого смотрел на всё с видом бывалого скептика. Теперь он откровенно ржал, утирая выступившие слёзы.

— Ох, ваша милость, — выдавил он, — это ж как представлю: барышня, в мужском теле, а ей говорят — «женись»...

Батюшка хлопнул ладонью по столбу крыльца. Все подпрыгнули.

— Хватит ржать! — рявкнул он. — Тут, понимаешь, семейная драма, а вы... — он перевёл дух и вдруг неожиданно закончил: — А вы гогочете. Хотя, положа руку на сердце... — он вдруг усмехнулся в усы, — ситуация и правда дурацкая.

И вот тут-то Шуша, который всё это время демонстративно игнорировал человеческую суету, соизволил подать голос.

— Если вы закончили с истериками, — произнёс он всё тем же низким, рокочущим голосом у меня в голове, — предлагаю перейти к делу. Ваш... сын, или кто он теперь, — маг. Магия нестабильна, носитель не обучен. Если мы не начнём тренировки в ближайшее время, он может случайно превратить родовое поместье в тыкву. Я, как фамильяр, этого допустить не могу.

— В тыкву? — переспросил батюшка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на детский испуг.

— Или в кабачок, — уточнил Шуша. — С тыквой у меня ассоциации приятнее. Так вот. Ей... ему нужно ехать в столицу, в Академию. Или хотя бы к частному наставнику.

— А чего не здесь? — спросил батюшка, явно пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля над ситуацией.

— Потому что здесь, — Шуша спрыгнул на землю и встряхнулся, — нет нужных артефактов, книг и, простите за прямоту, мозгов, способных уследить за этим ходячим недоразумением. — Он кивнул в мою сторону. — А в столице есть. Кроме того, — демон обвёл хвостом двор, — там меньше вероятность, что соседи, прознав про «странного княжича», решат напасть и оттяпать земли, пока наследник занят превращением меча в цветочки.

Батюшка крякнул и погладил бороду. Было видно, что в его голове сейчас крутятся колёсики — медленно, со скрипом, но крутятся.

— А это... — он вдруг глянул на меня исподлобья, — точно не пройдёт? Ну, то, что он — она? Может, обратно как-то?

Я пожала плечами:

— Понятия не имею. Но Шуша прав: чтобы разобраться, нужна столица.

— И тебе нужны деньги, — вдруг встрял барон Толстосуб. Все повернулись к нему. Он, уже немного осмелевший, даже пирожок отложил на перила. — На дорогу. На Академию. На всё. А казна у Волконских, уж простите за прямоту, в плачевном состоянии.

Батюшка нахмурился, но спорить не стал.

— Сколько? — спросил он коротко.

— Много, — вздохнул барон. — Но я, так и быть, войду в положение. — Он полез за пазуху и вытащил увесистый кошель. — Вот. Здесь пятьдесят золотых. Это в долг. Под честное слово, что Дмитрий... или как там его... Вика? Вернёт род Волконских на карту. И заодно привезёт мне из столицы что-нибудь полезное. Говорят, там артефакты продают.

— Привезу, — пообещала я, принимая кошель. — И вам спасибо, барон. Вы неожиданно добрый человек.

— Я не добрый, — буркнул барон, снова хватая пирожок. — Я дальновидный. Если вы раскроете свой потенциал, Волконские снова поднимутся. А у меня с ними договор о сотрудничестве. Взаимовыгодном. Так что не подведите.

— Не подведём, — кивнула я и повернулась к Агафье, которая всё ещё стояла на крыльце, теребя край платка. — Ну, а вы что решили? Что вам больше по душе: вернуться к отцу или поехать с нами в столицу?

Агафья подняла глаза. И знаете, что я в них увидела? Не страх. Не покорность. А тихую, но очень отчётливую сталь. Такую, какая бывает у людей, которые долго-долго ждали своего часа — и наконец дождались.

— Я поеду с вами, — сказала она твёрдо. — Отец всё равно считает, что я «неудачный товар». А здесь... здесь вы — первая, кто посмотрел на меня как на человека, а не как на мышеловку. Я не хочу это терять.

— Вот и ладушки, — я улыбнулась ей — и, кажется, впервые за всё утро улыбка у меня вышла не кривой и не дурацкой, а вполне себе человеческой. — Значит, завтра выезжаем.

— Зачем завтра? — Шуша, снова превратившийся в человека, стоял, прислонившись к колодцу и скрестив руки на груди. Теперь, когда он не пугал никого огненными шарами, можно было его рассмотреть. Высокий, бледный, с острыми скулами и чёрными волосами, спадающими на плечи. И эти глаза — зелёные, с вертикальным, как у кота, зрачком. Он выглядел как модель из журнала «Тёмные силы Today», и, кажется, прекрасно об этом знал.

— А чего тянуть? — продолжал он. — Соберите самое необходимое — и в путь. До темноты успеем добраться до трактира «Три ржавых подковы». Я, конечно, не в восторге от их сервиса, но ночевать в поле ещё хуже.

— Но... — начала было я, но Шуша перебил:

— Что — «но»? Ты маг, но не обученный. Твоя сила может выкинуть фортель в любой момент. Лучше выехать сейчас, пока всё спокойно, и к вечеру быть под крышей.

— Он прав, — неожиданно поддержал демона батюшка. — Езжайте. Федьку возьми с собой — он парень верный, хоть и языкатый. И Агафью. И это... — он вдруг запнулся, потом махнул рукой, — береги себя. Или себя. Тьфу, совсем запутался. В общем, возвращайся. Ты — последняя надежда рода, хоть и... не совсем та, что я ожидал.

Я шагнула к нему и, подчиняясь какому-то внезапному порыву, обняла. Батюшка окаменел: видимо, Дмитрий никогда не позволял себе таких нежностей. Но спустя секунду его рука неуверенно легла мне на плечо и даже чуть похлопала.

— Ладно, ладно, — пробормотал он. — Иди уже. А то передумаю.

Через час мы собрались. Федька уложил в дорожную сумку самое необходимое: сменную рубаху, плащ, флягу (на этот раз с водой, а не со сбитнем — проверено лично), остатки золота и тот самый перочинный ножик, над которым батюшка вчера смеялся. Агафья вышла в скромном дорожном платье, с узелком в руках, и в её глазах горел тот самый тихий, но упрямый огонь. Шуша снова стал котом и теперь восседал на плече Федьки с видом султана, которого несут в паланкине.

И вот, когда мы уже двинулись к воротам, нас догнал барон Толстосуб. Запыхавшийся, красный, он размахивал каким-то свёртком.

— Постойте! — крикнул он. — Вот! Чуть не забыл! — и сунул свёрток мне в руки. — Это карта. Старая, но точная. Трактир «Три ржавых подковы» там отмечен. И ещё... — он замялся, — если встретите в столице хорошую невесту... Ну, такую, чтобы не очень смеялась, когда я ем...

— Пришлю, — пообещала я торжественно. — Как минимум одну.

— И я не шутил, помните? — барон подмигнул. — Артефакт мне привезите. Или зелье от одышки.

— Договорились!

И мы вышли за ворота. Дорога стелилась под ноги — пыльная, ухабистая, совсем не похожая на трассу из моего мира. Но, знаете, в этом было что-то удивительно правильное. Потому что здесь нельзя было ехать на автопилоте: нужно было смотреть под ноги, уворачиваться от колдобин и держать ухо востро. А когда смотришь под ноги — меньше зацикливаешься на том, что у тебя ширинка, и как с ней управляться.

— Эй, Вика, — вдруг раздался голос Шуши, который по-прежнему сидел на плече у Федьки и теперь щурился на дорогу. — Ты карту-то развернула?

Я остановилась, сунула руку в сумку и вытащила баронов свёрток. Развернула. И уставилась на пожелтевший пергамент, исчерченный какими-то линиями, кружочками и пометками на непонятном языке.

— Шуша, — позвала я. — А ты, случайно, не умеешь это читать?

— Умею, — отозвался демон. — Но не буду.

— Почему?!

— Потому что ты — маг. А маг должен уметь сам. Это азы. Разбирайся.

— Шуша!

Но кот уже закрыл глаза и заурчал — так громко, что птицы с ближайшего дерева сорвались и улетели.

Федька покосился на демона, на меня, на Агафью — и глубокомысленно изрёк:

— Ну, начинается...

И я вдруг поняла: да. Начинается. Настоящее приключение. С картой, которую я не умею читать, с демоном, который притворяется котом, с девушкой, которая никогда не видела большого мира, и с парнем, который видал всякое, но даже он не видел женщину в теле княжича.

Мы двинулись дальше — к трактиру «Три ржавых подковы», к разбойникам, к тайнам и, возможно, к славе. А может, и к полному провалу.