Глава 23. Награждение орденом и большой прокол

Глава 23. Награждение орденом и большой прокол

Непонятное волнение вдруг охватило меня, словно рой бабочек затрепетал в груди от тысяч устремленных на меня взглядов. Собрав всю свою волю в кулак, словно набрасывая на себя мантию невозмутимости, я приблизилась к Романову. Но его пронзительный взгляд, словно ледяные иглы, прошил меня насквозь, а от Голицына исходила какая-то необъяснимая, почти осязаемая дрожь.

Я выполнила легкий реверанс, и Дмитрий Михайлович протянул мне открытый футляр. На ложе из нежного голубого атласа покоилась серебряная звезда, в самом центре которой пылал рубиновый крест. А вокруг него, на алом фоне финифти, сиял латинский девиз: «Amantibus Justitiam, Pietatem, Fidem» («Любящим правду, благочестие и верность»).

Недоумение обволокло меня, словно туман. Что это — скрытый смысл или прямое указание? Объявляли одно, а вручают орден с девизом, что диссонирует с моим отношением к власть имущим. Хотя никто ведь и не догадывается о том, что я думаю о Романове и его вздорном характере.

— Что-то не по нраву, княжна Екатерина? — прогремел голос Михаила Алексеевича. Он возвышался надо мной, словно коршун, готовый к стремительному броску.

— Что вы, Ваше Величество, — выдохнула я, внутренне встрепенувшись, как испуганная пташка. — Орден так прекрасен, что я на миг потеряла дар речи, а латинский девиз… Он меня заинтриговал.

— И чем же? — настороженность прозвучала в каждом слове государя.

— Я не уверена, что всегда готова говорить одну лишь правду, Ваше Величество.

— Вот как?! — удивление, смешанное со зловещим торжеством, расцвело на лице Романова. — И мы это можем проверить прямо сейчас, — с таинственным подтекстом произнес он, бросив повелительный взгляд слуге. — Пригласи сюда еще двоих.

Я замерла, словно мышь перед котом, силясь оторвать взгляд от цепких, изучающих глаз Романова. Когда же на плечи опустилась едва ощутимая тяжесть, назойливое беспокойство мгновенно схлынуло. Хромус, мой верный ангел-хранитель, в любой миг опасности вырвет меня из пасти беды и укроет в безопасности. А дальше… будь что будет.

— Моё почтение, Ваше Величество, — услышала я до боли знакомый голос и, обернувшись, замерла, не веря своим глазам.

— Пётр Емельянович! — вырвалось у меня, и я, не помня себя, бросилась к барону, прильнув к его жилетке и разрыдавшись навзрыд.

— Ну полно, полно, Катеринушка, — растерянно прошептал Соловьёв, слегка приобняв меня и поглаживая по волосам.

Он вытащил белоснежный носовой платок и нежно прижал его к моему лицу. Я машинально схватила тонкий батист и принялась промокать заплаканные глаза. Отстранившись, я жадно вглядывалась в знакомые черты лица, замечая в них и волнение, и сочувствие.

— Простите… Это так неожиданно. Как вы поживаете? Что там у вас? — засыпала я его вопросами, словно наверстывая целую вечность разлуки.

— У нас всё ладно. А ты как устроилась? Как учёба?

— У меня тоже всё хорошо. На инициации пробудился целительский дар, вот теперь сижу учу человеческий скелет и латынь, — ответила с улыбкой, роняя на щеки влажные тени от захлопавших ресниц. А сама мыслями парила над родным имением Соловьёвых. И вдруг с ясностью осознала: влюбленность к Дмитрию испарилась, словно утренний туман, оставив в сердце лишь слабый отблеск былого тепла.

— Как отрадно созерцать воссоединение душ, истосковавшихся друг по другу, — проронил Романов, заставив нас с бароном обратить на него взоры. Краем глаза я заметила за спиной государя незнакомца, и внезапный, давящий висок спазм подсказал мне его магический дар — менталист. — Сейчас мы и узнаем, готова ли княжна Екатерина Распутина говорить правду или же таит нечто в глубинах своей души, — с сарказмом процедил он, и по залу прокатился сдержанный ропот смешков, словно шелест крыльев ночных бабочек. — Ответь же нам, Екатерина, сладко ли тебе жилось в обители Петра Емельяновича Соловьёва?

— Пресладко жилось, ваше величество, — без тени колебания ответила я. — Во всей матушке-России не сыскать человека с более щедрой душой. Пётр Емельянович от многих бед меня укрыл, кров дал, пропитание, учителей лучших нанял и даже от платы отказался.

— Вот как?! — изумился Михаил Алексеевич. — А позвольте узнать, юная княжна, откуда у вас средства?

Вопрос Романова застал меня врасплох, словно ледяной водой окатил. Но тут на помощь подоспел Хромус, шепнув змеиным голосом на ухо:

— Ну чего застыла? Улыбайся, чаруй и мысленно плени.

— Простите, ваше величество, я выразилась не совсем точно, — пролепетала я, стараясь придать голосу уверенность. — Покидая родовое гнездо Соловьёвых, я хотела отблагодарить любезного Петра Емельяновича и оставила на его столе сиреневый сафир, добытый моим верным слугой в одном из древних разломов. Однако барон отказался, предвидя, что в столице меня ждет учеба и жизнь, требующая немалых затрат. И я бесконечно благодарна ему за эту предусмотрительность. Прибыв же в златоглавую, я обнаружила, что мои счета пусты и кров над головой отсутствует. Так и явилась в свет княжна без земель, без казны и без дома.

Он жаждал истины? Пусть же вкусит её горький плод. Впрочем, на то он и государь, чтобы искусно пропускать мимо ушей неугодные слова.

— По твоему рассказу барон Соловьёв — само благочестие, — ухмыльнулся Михаил Алексеевич, и я ощутила, как от волнения кровь забурлила в венах у Петра Емельяновича, словно пламя, готовое испепелить его самого.

Едва коснувшись взглядом барона, я тут же направила в него целительный импульс, невидимой нитью поддерживая в его теле ускользающее равновесие. Усмирив бушующее в его жилах давление, я одарила Михаила Алексеевича самой льстивой из своих улыбок, той, что была способна растопить самый неприступный лёд.

— Ваше Величество, меня поражает проницательность вашего ума. Вы словно заглянули в самую душу Петра Емельяновича. Если бы не его благородство, меня бы, возможно, уже не было в живых. Ведь на мою жизнь покушались, но он встал на защиту, словно любящий отец. А если бы он не вернул мне сиреневый сафир, увы, мне нечем было бы выкупить младенца у магура.

— Получается, он косвенно тоже спас малыша, — задумчиво произнёс Романов, бросив косой взгляд на менталиста, и, увидев едва заметное моргание, ухмыльнулся. — Что же, любой поступок, совершённый во благо государства Российского и его народа, должен быть вознаграждён. Барон Пётр Емельянович Соловьёв за доброе сердце и человеколюбие возводится в графское достоинство. Отныне его дети и потомки будут носить графский титул. Поздравим же новоиспечённого графа, господа! — Михаил Алексеевич хлопнул в ладоши, и зал отозвался жидкими аплодисментами.

Признаться, такого исхода я не предполагала, хотя и догадывалась об изворотливости государя. Ловко он перевёл наш разговор в иное русло. Теперь мало кто из гостей задумается о том, что Романов сделал меня нищей сиротой, хотя об этом и так все знали, но подчеркнуть мой статус при толпе аристократов… Теперь все будут судачить о невиданной удаче какого-то безвестного барона из глуши. Графские титулы просто так не раздают.

— Поздравляю, — со всей искренностью прошептала я Петру Емельяновичу, который пребывал в полном шоке. Его ноги подкосились, но я успела подхватить его под локоть. Он всё равно склонился в глубоком поклоне перед Романовым, затараторив:

— Премного благодарен, ваше величество. Пусть продлятся ваши дни правления... Здравия вам на долгие года…

Не знаю, сколько бы он продолжал осыпать Романова благодарностями, но тут у меня на плече появился Хромус.

— Дай хоть глазком на орден посмотрю, — буркнул он, ловко выхватив из моих рук футляр. Раскрыв его, Хромус издал щёлканье и тут же подпрыгнул от звонкого крика самой младшей цесаревны.

— Какой смешной зверёк! Я точно такого же хочу! Хочу!.. Хочу!..

— Я не зверёк. Я — фамильяр, — ответил он, придав голосу строгости.

— Мне всё равно! Я цесаревна! Пусть княжна отдаст мне своего фамильяра! — продолжала капризничать Анна, наконец вспомнив, как величали трёх цесаревен.

— Ещё чего, — ухмыльнулся Хромус, подначивая девочку. — Я сам выбрал себе хозяйку и не собираюсь её менять.

— Да знаешь, кто мой папа?! — завизжала она. — Мой папа — государь! Он тебе прикажет, и ты не смеешь отказываться! Ему никто не отказывает!

— Воспитанные девочки так себя не ведут. И приказывать мне никто не может. К тому же я устал, а сейчас хочу поздравить свою хозяйку с заслуженной наградой.

В этот момент на улице раздался мощный свист, а затем взрыв. Хрустальные подвески на огромной люстре в центре зала мелодично зазвенели. Позабыв про все приличия, гости бросились к большим окнам, а за стеклом небо уже окрасилось от очередного салюта.

Я тоже ринулась к окну, желая увидеть фейерверк, но быстро остановилась. С моим ростом сквозь плотную стену мужских спин разглядеть что-либо было безнадежно.

Внезапно я ощутила, как моё тело легко отрывается от пола, и вот уже стою на упругой воздушной подушке. Оглядевшись, я увидела приближающихся военных, их лица озаряли добродушные улыбки. Среди них был и Демидов.

— Мы с друзьями решили, что юная отважная красавица непременно должна увидеть салют, устроенный в её честь. Надеюсь, ты не боишься высоты? — поддразнил он, и в голубизне его глаз, словно россыпь сотен звёзд, отражались всполохи фейерверка.

Вскоре огненное шоу завершилось. Гости начали расходиться, а меня плавно опустили на пол. В этот момент по залу разнёсся торжественный голос церемониймейстера:

— Государь объявил бал!

После этих слов меня охватила тревога. В голове тут же возник вопрос: «Как Михаил Алексеевич отреагирует на выходки Хромуса и Бориса? Устроить салют прямо у него во дворце, без его ведома и разрешения! Ну что ж… Вернусь домой – задам им обоим!» Я продиралась сквозь танцующие пары, словно бык, когда вдруг на моём пути возник Мстислав.

— Екатерина… Разрешите пригласить вас на танец, — произнёс он, слегка склонившись и протягивая руку.

— П-п-простите, — растерянно выдохнула я. — Я не умею танцевать.

— О-о-о, — протянул он, одаривая меня самой очаровательной улыбкой. — Это легко исправить. Позвольте мне вас научить.

Отказать было неловко. Я осторожно вложила свою ладонь в его, ощутив приятный жар. Он слегка приобнял меня за талию и сначала бережно закружил в ритме вальса, а затем всё увереннее. Я и сама не заметила, как полностью отдалась во власть движениям и всеобщему веселью. Очнулась лишь тогда, когда заметила удивлённые взгляды танцующих пар, направленные в нашу сторону.

Музыка вновь смолкла. Мстислав, проводив меня к стайке девиц, галантно склонился, подхватил мою руку и легко коснулся пальцев поцелуем. Я смутилась, не зная, как реагировать. Когда княжич удалился, я огляделась. Взгляды по-прежнему были прикованы ко мне: хмурые, изучающие, а порой и откровенно пренебрежительные.

— Хромус, — позвала я друга. Почувствовав его на плече, спросила: — Что здесь вообще происходит?

— Ох... Горе ты моё непутёвое, — вздохнул он. — Ты танцевала с Демидовым пять раз.

— И-и-и? — протянула я, не понимая, что в этом такого ужасного.

— А то! Если девушка танцует с кавалером больше трёх раз, это означает, что у него на неё серьёзные виды.

— Какие виды?! Ты о чём вообще?! — возмутилась я.

— Это не я придумал, а аристократический этикет. Учиться нужно было лучше, я тебе много раз говорил.

— Так… Так, постой, дай мне сосредоточиться, — обеспокоенно проговорила я, наконец осознав, почему на меня так пристально смотрят не только юные красавицы, но и их мамаши. Бросив взгляд на Мстислава, я заметила рядом с ним мужчину, который хмуро что-то выговаривал ему. Черты лица княжича были так похожи на незнакомца, что несложно было догадаться: это его отец отчитывает за безрассудство.

— Хромус, я на выход. Дальше подхватываешь меня и переносишь в замок.

— Прямо как Золушка с бала убегаешь. Подожди, часы ещё двенадцать не пробили, — поддел меня мелкий проказник.

— Да!.. Весело! — услышала я тонкий голосок Бориса и стук его костяшек.

— Вы дома у меня оба получите. Сначала за фейерверк, а потом за то, что меня вовремя не предупредили, — бросила я им и, подхватив края юбки, понеслась из зала, думая на ходу: «Хромус в чём-то прав. Я бедная сирота, убегающая с бала от прекрасного княжича. Всего-навсего туфлю бы не потерять. И теперь вот только Демидова мне в женихи ещё не хватало…»

Не добежав пары шагов до спасительного выхода, я почувствовала резкий рывок за руку, такой силы, что едва удержалась на ногах. Туфли предательски заскользили по паркету, и я замерла, в недоумении хлопая ресницами, устремив взгляд на незнакомку. Миловидное лицо, обрамленное безупречной прической из черных волос, дорогой наряд, крупные серьги с сапфирами, вторящими цвету глаз… Кто она такая?

— Простите, вы… Кто? — пролепетала я, и тут же вздрогнула от ее слов:

— Я твоя бабушка, по материнской линии.

Бабушка… Сколько раз я мысленно репетировала эту встречу, прокручивала возможные диалоги.

— Вот как… — Холод в голосе получился нарочитым. — Вы приехали на торжество или владеете особняком в Москве?

— Передав бразды правления имением старшему сыну, мы с мужем перебрались в столицу. Живем здесь постоянно.

— Значит, вы следили за новостями? Были в курсе всего, что со мной происходило?

— Конечно, милая… Как же иначе? Ты ведь наша внучка.

— В таком случае, позвольте полюбопытствовать, что же сподвигло вас на знакомство именно сейчас? — мой голос прозвучал сдержанно, но в нём чувствовалась сталь.

— Прежде мы не осмеливались запятнать себя связью с тобой. Сама посуди. Память о казни всего семейства Распутиных лежала на нас тяжким бременем, заставляя остерегаться. Но после того, как сам Михаил Алексеевич оказал тебе честь, род Распутиных словно бы вышел из тени опалы. Теперь я могу не страшиться за судьбу своих детей и внуков.

— Превосходно, — произнесла я, заложив руки за спину и начав мерять шагами пространство перед ней, словно строгий учитель перед нерадивым учеником. — Коли у вас есть внуки, ступайте же и посвятите себя их воспитанию. Да будет вам известно, у меня нет родных, и я не нуждаюсь в чьих-либо нравоучениях. Простите, не знаю вашего имени, да и, признаться, не стремлюсь узнать. Незачем загромождать разум ненужными сведениями. Прощайте!

С этими словами, расправив плечи и гордо вздёрнув подбородок, я поплыла сквозь толпу, словно царственная пава, не обращая внимания на вытянувшиеся лица гостей, ставших невольными свидетелями нашей беседы.

***

В стороне от ликующей толпы, словно два изваяния из одного камня, застыли отец и сын Демидовы. Стать, линия подбородка, даже надменная складка губ – во всем сквозило поразительное сходство. Лишь глаза выдавали разницу: у Мстислава они лучились чистой, теплой голубизной, унаследованной от прабабки, в то время как взгляд Николая Никитовича был холоден и сер, подобно зимнему небу.

— Ты хоть осознаешь, что натворил? — прошипел глава рода, с трудом сдерживая гнев. — Теперь только и слышно перешептывания о тебе и этой… княжне. Ты – будущий глава рода, Мстислав! Каждый твой шаг должен быть выверен, как движение часового механизма, а не бездумное кружение в вальсе с девицей из опальной семьи!

— Отец… Я всего лишь помогал Екатерине освоить несколько па, увлекся немного, — беспечно отозвался Мстислав, неотрывно следя за стремительной фигурой, выпорхнувшей из бального зала. Она напоминала дикий цветок, чудом пробившийся сквозь чопорную ухоженность родового розария.

— Не представляю, как теперь объясняться с Шуйскими, — с горечью проронил Николай Никитович.

— Что?! — изумленно выдохнул Мстислав, сквозь зубы процедив: — Ты что, у меня за спиной сватовством промышляешь?

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — прошипел глава рода Демидовых, словно змея, готовая к смертельному броску. — Я, между прочим, во благо рода стараюсь. И чем тебе Василиса не угодила? Красавица, умница, из семьи знатной. Пора тебе остепениться и решить, на ком жениться собираешься, а не по гарнизонам мотаться. Ты, небось, специально в военные подался, чтобы от моих наставлений сбежать!

— Отец… Армия тут ни при чем. И я не раз говорил, что сам выберу себе жену, — устало произнес Мстислав.

— Уж не Распутину ли в жёны метишь?! — процедил Демидов, едва сдерживая клокочущую ярость.

— Что ты такое говоришь, — Мстислав даже не удостоил отца взглядом, продолжая следить за дерзкой красавицей. — Катерине всего пятнадцать, до совершеннолетия еще года два, а то и больше.

— Вот и я о том же! Тебе двадцать пять, пора голову на плечах иметь. Не одумаешься — лишу наследства!

— Ох, отец, к чему сейчас эти назидания? Мы на балу, а не в монастыре, — бросил Мстислав через плечо, вырываясь из цепкой хватки, и направился к княжне Распутиной. Екатерина стояла, о чем-то оживленно беседуя с дородной дамой, но по напряженной мимике девушки Мстислав понял: встреча эта ей отнюдь не в радость.

Неожиданно вспыхнуло острое желание защитить ее, укрыть от всех невзгод и мрачных взглядов. Удивленный собственным порывом, Мстислав словно перестал замечать шепот и колкие усмешки аристократии, скользившие по нему, как ядовитые змеи.

Он мучительно пытался понять, почему образ Екатерины врезался в память с самой первой встречи, словно заноза. Возможно, дело было в ее глазах – бездонных омутах, не отражавших ни малейшего проблеска страха. Юную княжну, казалось, нисколько не смущал тот факт, что перед ней – существо, превосходящее ее силой и размерами, настоящий монстр. Любая другая на ее месте давно бы лишилась чувств, став безвольной жертвой обстоятельств. Нет, это не была внезапная, обжигающая любовь. И со стороны Екатерины он не видел и намека на чувства – слишком юна. Будь она постарше, он бы, вероятно, без раздумий бросился в омут страсти, невзирая на громы и молнии отцовских угроз.

Мстислав рванулся к двери, но замер, вглядываясь в перспективу опустевшего коридора. Красавица словно испарилась среди величавых колонн, оставив лишь призрачный шлейф жасмина. За эти несколько танцев он успел отчеканить её образ в памяти: стоило закрыть глаза, и возникали точные линии – длина ресниц, изгиб губ, непокорные завитки смоляных локонов, выбившихся из высокой прически, и глубина сапфировых глаз. Волна досадливого разочарования захлестнула Мстислава. Хотелось напоследок обменяться хоть парой слов, снова увидеть мимолетную искорку очаровательной улыбки…

***

Романов Михаил Алексеевич сидел в своем кабинете и хмуро смотрел на Бориса Владимировича Юшкова. В последнее время государь утратил доверие к Голицыну и пригласил во дворец нового менталиста, который ранее работал в тайной канцелярии. Михаил Алексеевич возлагал на Юшкова большие надежды, особенно на его магический дар.

— Что скажете, Борис Владимирович? — спросил государь, вздохнув, заметив равнодушие в темных глазах менталиста.

— Простите, ваше величество, но я не могу вас обрадовать. Мне не удалось прочитать ни одной мысли княжны Екатерины Распутиной. С подобным я ранее не сталкивался.

— Вы считаете, что это связано с кровной клятвой?

— М-м-м, я бы усомнился в этом. Кажется, что её разум окружён неким защитным полем, которое мешает мне вникнуть в его глубины.

— Голицын тоже упоминал о чем-то подобном, — задумчиво побарабанил Романов по деревянному старинному столу, за которым сидели многие его предки. — Ступай, — тихо произнес Михаил Алексеевич, откинувшись на спинку кресла.

Он долго смотрел на закрытую дверь, погруженный в тишину, а мысли его все время крутились вокруг последней из рода Распутиных и новом магическом даре, который могли получить его дети.

— Что же ты, Демьян Миронович, такого сотворил с Екатериной? — прошептал Романов, вздрогнув, когда увидел, как из шкафа появляется прозрачный призрак матери.

— Мишка!.. Я же говорила тебе, чтобы ты оставил сироту в покое. Не послушаешь — с ума сойдёшь, — предостерегла она, грозя ему своей тонкой, как стебель, рукой и растворилась в сумраке. Вслед за ее исчезновением из всех углов вырвался зловещий хохот, словно тысячи костей заскрежетали в дьявольской пляске.

Вскочив с кресла, Михаил Александрович стремительно выбежал из кабинета, в душе бушуя от ярости, страха и недоумения: почему же его мать так защищает эту сиротку?