Глава 26. Родовое гнездо Распутиных и разговор с соседом

Глава 26. Родовое гнездо Распутиных и разговор с соседом

Я сидела в уютном купе вагона экстра-класса, и взгляд мой, словно замерзший от долгой зимы, блуждал за окном. Давно созревшее решение – поклониться родителям на могиле – наконец обрело форму пути. Жажда увидеть, что осталось от родового гнезда Распутиных, не отпускала.

За окном простиралась бескрайняя снежная пустыня: поля, укрытые белым саваном, и лес, застывший в глубоком, безмолвном сне. Редкие деревушки мелькали по пути, а на железнодорожных станциях поезд давал короткую передышку, позволяя наблюдать за суетливой жизнью пассажиров и встречающих.

На душе скребли кошки. Не думала, что меня так выбьет из колеи отказ Ильи лечить людей. Впервые юноша проявил строптивость, и какая горечь – именно в том деле, что должно было стать сутью его жизни. Отрекается от своего предназначения.

Новогодняя ночь не принесла желанного душевного тепла. Я устроила для слуг пышное торжество, осыпав каждого полусотней серебряных рублей, но главным подарком стал мой указ – возведение верного Авершина в баронское достоинство. Павел, казалось, потерял дар речи от неожиданности, растерянно озираясь на товарищей, словно ища подтверждения реальности происходящего. Дружинникам пришлось подтолкнуть его ко мне.

Развернув гербовый лист, украшенный причудливой вязью, я торжественно произнесла:

«Я, Распутина Екатерина Георгиевна, сим указом жалую дворянское достоинство и потомственное дворянство простолюдину Авершину Павлу Фёдоровичу, рождённому 21 июля 1997 года. За преданную службу роду, в знак признания его заслуг, передаю в его владение трёхэтажный особняк, что стоит на Тверской, под номером двадцать пять. Отныне Авершин Павел Фёдорович возглавляет дружину рода Распутиных, неся ответственность за её благосостояние и боевую готовность. В будущем ему будет дарован надел земли, которым он и его потомки смогут распоряжаться по праву наследства».

Завершив чтение, я добавила: «Документ скреплен печатями царской государственной службы 15 декабря 2028 года и собственноручно заверен М. А. Романовым». Свернув грамоту, я вручила её теперь уже законному барону, старшему дружиннику Авершину.

Не обошлось без драматических всплесков: Анну, сражённую наповал бурей чувств, настиг обморок. Родители вихрем метнулись к ней, и вскоре, придя в себя, она разрыдалась, теперь уже на плече возлюбленного.

Я постаралась изобразить на лице крайнюю степень изумления, а затем, одарив всех лучезарной улыбкой, приблизилась к чете Ворониных и с едва уловимыми нотками извинения в голосе предложила им перебраться в мой замок, ибо их особняк отныне принадлежал Авершену.

Борис Ипатович, слёзы заблестели в уголках его глаз, попросил меня не беспокоиться, а его супруга и вовсе не смогла сдержать потока рыданий. Они прекрасно понимали, кто пленил сердце их дочери, и уж никак не ожидали, что Павел удостоится баронского титула. Но теперь все препятствия рухнули, и влюблённые могли соединить свои судьбы перед алтарём, что они и сделали на следующий же день, как раз накануне Нового года. Торжество гремело на всю округу: отмечали сразу два знаменательных события.

Воронины, однако, так и не покинули особняк Авершина, и это было вполне объяснимо. Их семья пополнилась ещё одним членом, и теперь им оставалось лишь с нетерпением ждать появления внуков.

Второго января, на рассвете, я вместе с Глашей взошла на борт поезда, устремлявшегося в самое сердце ростовского княжества. Хромус предлагал мне совершить путешествие на джипе, но, поразмыслив, я отвергла эту идею. Более суток трястись по заснеженным дорогам – затея, прямо скажем, не из приятных.

Можно было, конечно, домчаться на дирижабле, но при одном взгляде на эти громоздкие махины меня бросало в дрожь. Как же я тосковала по своим привычным средствам передвижения из прошлой жизни! Наземный транспорт там остался лишь в городах, а в остальном мире господствовали воздушные перелёты на шлюпках и кораблях.

И вот, я сижу у окна, любуясь унылыми пейзажами, и прислушиваюсь к монотонному стуку колёс, убаюкивающему своей ритмичностью. Вдруг, из-за пелены серых туч выглянуло солнце, и снег мгновенно вспыхнул мириадами бриллиантов. Бросив взгляд на лес, я заметила у самой опушки рыжую лисицу, с любопытством наблюдающую за проезжающим поездом. Наверняка, охотилась на мышей, а тут мы, со своим грохотом, распугали всю её добычу.

Я уже почти погрузилась в дрему, когда неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Глафира, словно стрела, сорвалась с места и, распахнув дверь, замерла в изумлении.

— Составляем список блюд, которые госпожа желает видеть на ужин? — произнес проводник, пронзая меня оценивающим взглядом.

— Рябчик, тушенный в сметане, салат из огурцов, фисташковое мороженое, кофе и яблочный пирог — всего по две порции, — небрежно перечислила я, водя пальцем по меню и отмечая выбранные блюда.

В обед мой выбор пал на дары моря: уха из стерляди, заливное из лосося и клюквенный квас. Хорошо, что взяла пирожки с яблоками, а то бы совсем голодной осталась. Как только увидела в меню «черепаховый суп», дальше листать не стала – от одного названия меня затошнило. Пришлось довольствоваться тем, что первым попалось на глаза после этой гадости.

Вскоре явился ужин. Глафира, забрав свою долю, удалилась в отведенное для прислуги купе. Путешествие в поезде оказалось на удивление приятным. В моем распоряжении было все необходимое: удобное спальное место, стол с высоким стулом, а также личный туалет, душ и небольшая комната для Глафиры.

После ужина я приняла душ, накинула шелковый халат и погрузилась в созерцание угасающего дня. Когда за окном воцарилась непроглядная тьма, я улеглась в постель и провалилась в сон, полный смутных видений, которые наутро развеялись, уступив место предвкушению прибытия и спешке сборов. Быстрый завтрак, укладка вещей и, наконец, долгожданный вокзал.

Мы условились с Хромусом, что он, как обычно, телепортируется в Ростов-на-Дону, забронирует для нас гостиницу и приобретет автомобиль, на котором и вернется в Москву. Гараж у меня построен на семь машин, так что новая машина будет не лишней.

Стук колес постепенно затихал, вагон содрогнулся, и поезд остановился. Мы не спешили покидать купе, дожидаясь Володю. Он бесшумно вошел, подхватил наш скромный багаж и вышел на перрон, а мы с Глашей последовали за ним.

Володя Серый не изменял себе: очередной джип, еще более современный, словно специально созданный для суровой зимы. В гостинице мы задержались лишь на мгновение, доставив Глафиру и ее вещи. Я попросила горничную организовать для нее обед и ужин в номер, и мы поспешили прочь. Время не ждало, нам во что бы то ни стало нужно было управиться со всеми делами за один день. Задерживаться в этих чужих краях не хотелось ни секунды.

Володя припарковался у цветочной лавки. Едва переступив порог, я оказалась в оазисе красоты и пьянящих ароматов. Сердце тоскливо защемило по лету, по солнцу… И еще одно желание, затаенное и такое манящее, вспыхнуло с новой силой: море. Я отложила его исполнение до лучших времен, почему-то уверенная, что оно наступит, когда мне исполнится восемнадцать.

Скользя взглядом по вазам, полным цветов, я вдруг замерла, очарованная охапкой алых роз, словно пылающих внутренним огнем. Не раздумывая, я купила их. Володя бережно уложил цветы в багажник, и мы снова тронулись в путь. Нам предстояло около трех часов езды. Трасса была ровной, на удивление чистой, и за окном, словно в замедленной съемке, проплывали бескрайние поля, лишь слегка припорошенные снегом.

Погода здесь разительно отличалась от московской. Если в Москве морозы сковывали все до минус тридцати, то здесь, ближе к югу, они едва достигали десяти. А недавняя оттепель и вовсе превратила снег в слякоть, обнажив перепаханные поля.

В салоне стало душно. Я расстегнула зажимы на шубе из нежной сибирской белки и, устремив взгляд в замутненное окно, прочла на покосившемся столбе: «Окраина земель великих князей Ростовских». Володя резко повернул машину вправо, и вскоре мы уткнулись в сумрачный, по-зимнему скорбный лесок, состоящий из юной поросли и кряжистых, вековых старцев-деревьев.

— Приехали, — глухо обронил Володя.

Хромус вновь облачился в личину мрачного, отчужденного мужчины.

— Ты был здесь? — спросила я, не дожидаясь ответа и выскользнула из салона.

— Был… Гиблое, я тебе скажу, место, — бросил он, открывая багажник и извлекая оттуда пышную охапку алых роз.

— Раз был, веди.

К моему удивлению, Володя уверенно зашагал по едва заметной, протоптанной тропинке, петлявшей меж заснеженных деревьев. Вскоре мы вышли к чугунной арке ворот. Одна кованая створка была отворена, зияя ржавыми петлями, другая безжалостно отсутствовала, открывая взору перспективу древних сосен, устремленных макушками в стылое зимнее небо.

Я замерла, объятая щемящей тоской, осматривая заброшенный парк, где, быть может, когда-то резвилась юная Катерина. С тяжелым вздохом я бросилась догонять ушедшего вперед друга. Мы шли недолго, но увиденное потрясло до глубины души, породив острое желание навсегда стереть это зрелище из памяти.

Родовое гнездо Распутиных являло собой жалкое, удручающее зрелище. Вокруг царило запустение, оконные проемы зияли черными, пустыми глазницами, некоторые были наспех заколочены гнилыми досками. Двор утопал в высокой, пожухлой траве, ныне укрытой снежной пеленой. Двери также были заколочены, да и входить в этот мрачный особняк совершенно не хотелось. Испуганное нашим приходом воронье, сорвалось с облюбованных веток и, кружа над крышами дома, отчаянно каркало, словно пыталось прогнать незваных гостей своим зловещим криком.

К нашему изумлению, одна из дверей податливо скрипнула, являя миру сонного старца с длинной, тронутой сединой бородой.

— А вы кто ж такие будете? — прозвучал хрипловатый вопрос, и в его взгляде, скользнувшем по нам, мелькнул неподдельный интерес.

— Я княжна Екатерина Распутина, прибыла поклониться родителям.

— Ох ты ж батюшки, вот так новость! — воскликнул старичок, словно сбросив одним махом лет тридцать и преобразившись в бравого мужичка. Подпоясав видавший виды тулуп кушаком, он бодро двинулся к нам.

— А я, стало быть, Михей. Сторожу ваше имение. Всё ценное ещё в первый год лихие соседские графья вывезли, ну, а мне наш граф приказал стеречь особняк, чтобы детвора, не дай Бог, не подожгла.

— Граф?! — изумилась я, тщетно пытаясь уловить суть его сбивчивого рассказа.

— Так я состою в слугах у нашего графа Вилена Игнатьевича Лицкого. Дай Бог ему долгих лет и здоровья, — Михей, торопливо сняв овчинную шапку, осенил себя крестом и слегка поклонился мне. Водрузив головной убор обратно, он почесал затылок и, бросив взгляд на охапку роз, предложил: — Так давайте я вас до кладбища доведу, а сам побегу обрадую новостью его сиятельство. Уж больно он мне наказывал, если кто к усадьбе прибудет, немедленно докладывай.

До кладбища мы шли минут пятнадцать. На этот раз меня встретили распахнутые ворота. Хоть здесь совесть не позволила надругаться. Тяжёлые чугунные створки зияли чернотой проёма, за которым виднелись покосившиеся могильные надгробья.

— А вот и ваши отец и матушка покоятся, да старый князь с супругою, — торопливо бросил Михей, вновь осеняя себя крестом. — Ну, вы уж ступайте, а я по-быстрому… По-быстрому, — пробормотал он и, сойдя с тропинки, скрылся в зарослях, ведомый лишь ему одному известной дорогой.

Я слушала, как приглушённо бухает моё сердце, и не могла оторвать взгляд от холодных каменных памятников. Подойдя ближе, я вчитывалась в надписи, не замечая, как по щекам струятся слёзы. В горле стоял ком, душивший своей горечью. Никогда не думала, что так отреагирую на смерть совершенно незнакомых мне людей. Но я носила их фамилию и была последней, в ком ещё текла кровь Распутиных. Я не могла найти нужных слов, мне никогда не доводилось бывать на кладбищах, хоронить близких. Собравшись с духом, я взяла небольшую охапку роз и положила на надгробье матери, затем отца, бабушки и деда, из-за которого чуть не прервался весь княжеский род.

— Что-то ты совсем расклеилась, — проворчал Володя, подходя и заключая меня в объятия. Его заботливое прикосновение ненадолго отогнало колючую тоску.

— Ума не приложу, что делать с особняком Распутиных, — прошептала я, комкая в руках носовой платок. — Обустраивать его и жить там совершенно не хочется…

— Не торопись… Время покажет, что с ним делать, — мягко увещевал он, стараясь подбодрить. — Пошли, я отвезу тебя в гостиницу. Последний долг отдан, пока тебе здесь делать нечего.

Он бережно повел меня к выходу, и едва мы переступили порог кладбищенских ворот, к нам галопом подлетел статный мужчина на гнедом коне.

— Ваша светлость, какое счастье, что я вас застал! — воскликнул он, лихо спрыгивая на землю. — Я Архип, состою на службе у графа Лицкого. Вилен Игнатьевич умоляет вас заехать к нему на обед. Он будет вам безмерно признателен, если вы согласитесь. У него к вам есть важное дело, которое он жаждет обсудить! — выпалил он скороговоркой, стараясь не упустить ни единой детали.

Я в полном недоумении переглянулась с Володей. Ни тени страха, лишь любопытство шевельнулось внутри. Словно угадывая мои мысли, Архип поспешил добавить: — Вилен Игнатьевич просил передать, что был близким другом вашего дедушки, Демьяна Мироновича.

Пожав плечами, я кивнула. Сердце тосковало, и внезапно захотелось услышать рассказы о прошлом, о жизни ушедших, возможно, даже об Кати.

— Мы на машине, — пробурчал Володя, нахмурившись. Он явно не понимал, чего нам ждать от этой внезапной встречи с графом Лицким.

— Тогда позвольте мне указать вам дорогу! — обрадовался Архип и, взяв коня под уздцы, неторопливо зашагал за нами.

Машина, управляемая Володей, скользила по дороге неспешно. Мы оба, затаив дыхание, наблюдали за одиноким всадником. Он держался прямо, словно изваяние, восседая на гнедом коне. Пленившись на миг блестящей шкурой животного, игрой света на его шелковистом хвосте, танцующем в такт бегу, и элегантными черными «гольфами» на стройных ногах, я отвела взгляд в сторону.

Небо сгущалось, покрываясь тяжелыми, грозными тучами. Они напоминали полотна, запечатлевшие грядущий катаклизм, предвещая, что вот-вот из их разорванных глубин хлынет вся нечисть ада и нечто куда более ужасное. Но, к счастью, мои мрачные предчувствия не сбылись. С небес вместо потусторонних тварей посыпались крупные, пушистые хлопья снега. Они стремились укутать черную, обнаженную землю, еще недавно подтаявшую в ходе короткой оттепели. Что было примечательно: снег растаял лишь на открытых пространствах. В родовом гнезде Распутиных, в бывшем парке и у безмолвного, опустевшего здания, он продолжал лежать. Словно навеки укрыл своим саваном покой этого забытого всеми имения, оберегая его с особой, незыблемой тщательностью.

Поглощенная этими размышлениями, я и не заметила, как мы миновали живописный высокий каменный забор, въехав в распахнутые ворота. Машина замерла у самого парадного крыльца. Хозяин величественного двухэтажного особняка, выкрашенного в нежно-голубой цвет и украшенного белоснежными колоннами, не вышел нас встречать.

Едва показавшись из внедорожника, Володя обвел взглядом окрестности, не таясь, как он считал, от глаз возможных недоброжелателей. Убедившись в отсутствии незримой угрозы, он подошел к моей двери и, бережно придержав мою руку, помог ступить на землю. Я тоже бросила быстрый взгляд по сторонам. Архип, грациозно спрыгнув с коня, приблизился ко мне с низким поклоном.

— Ваша светлость, прошу вас в дом. Примите мои извинения за то, что Вилен Игнатьевич не вышел вас встречать. К несчастью, граф нездоров, но вы сами всё увидите своими глазами.

Бросив мимолетный взгляд на Володю, я глубоко вздохнула и медленно тронулась к высокому парадному крыльцу, краем глаза уловив едва заметное движение тюля на одном из окон первого этажа. Стало ясно: за мной наблюдают. И пока я не знала, иду ли я в раскрытую пасть зверя или в объятия друга.

Едва я достигла порога, как дверь мгновенно распахнулась. Низко кланяясь, слуга жестом пригласил меня войти, и я, не колеблясь, шагнула внутрь. Страх отсутствовал. Я обладала силой, которой, быть может, не было ни у кого в государстве Российском, о других странах не смела утверждать.

— Катенька!

Услышала я взволнованный голос и мгновенно обернулась, нахмурившись. В инвалидном кресле сидел седовласый мужчина лет пятидесяти с лишним. Горделивое лицо, испещренное сеткой морщин, сохранило следы былой красоты, но серые глаза выдавали внутреннее волнение, а бледные губы безвольно дрожали. Язык не поворачивался назвать его стариком, хотя болезнь, безжалостно разъедавшая его, не оставляла сомнений в его немощи. Лечить его я пока не собиралась, лишь машинально, по привычке, послала импульс энергии для обследования.

— Как же ты выросла! — воскликнул граф, и в этом не было сомнений: добротный покрой его одежды и услужливый слуга, стоявший за спиной, готовый в любой миг прийти на помощь своему господину, выдавали в нем человека знатного рода. — Иван… Чего столбом стоишь?! Помоги княжне шубку снять, — нервно прикрикнул он на другого слугу и стал ждать, пока я сброшу верхнюю одежду.

Передав Ивану шубу и шляпку, я обернулась к графу. — Здравствуйте, Вилен Игнатьевич, — поздоровалась я. — Ваш слуга Архип сказал, что вы желали меня видеть для серьёзного разговора. Я вся во внимании.

— Всё так, Катенька, всё так… Ты так похожа на свою мать, но и отцовские черты также имеются, хотя и не сразу бросаются в глаза. Возможно, это цепкий, холодный, изучающий взгляд, такой же, какой был у Георга. Но об этом мы потолкуем после обеда; ты ведь не откажешь старику в своей дивной компании? — Он произнес эти слова с явной мольбой в голосе.

— Не откажу, — с улыбкой ответила я, мимолетно окинув взглядом просторный, но изящный холл.

Шелковые обои украшали стены, поверх которых висели картины в массивных золоченых рамах. Бронзовая люстра, усыпанная хрустальными подвесками, освещала мягкий, высокий диван, обитый коричневой кожей. Истинная знать всегда обставляла свои дома схожим образом, отличаясь лишь цветовой гаммой, тематикой росписей и, разумеется, уровнем достатка. Архитектура самих особняков тоже была предельно унифицирована: от центрального здания расходились одноэтажные пристройки, образуя единый, гармоничный ансамбль.

Я последовала за инвалидной коляской и оказалась в небольшой, располагающей к уюту столовой, предназначенной, очевидно, для семейных трапез Лицких. Других членов семьи я пока не наблюдала. Мне пододвинули стул с высокой спинкой, и я присела, любуясь атмосферой уюта и белоснежной скатертью, по краю которой в замысловатых вензелях были расписаны гербы хозяев.

В столовую вошли слуги, неся супницу, хлебницу и графин, в котором, скорее всего, было вино.

— Ты уж извини, Катенька, обед у меня сегодня без изысков. Если бы знал, что ты наведаешься в родные края, обязательно бы устроил званый ужин. Пригласил бы соседей, чтобы знали: истинная хозяйка Распутиского рода вернулась домой.

Пока граф говорил, добрая женщина открыла супницу и разлила по тарелкам дымящийся, наваристый бульон, щекочущий ноздри ароматом пряных приправ.

Граф пожелал приятного аппетита, и мы приступили к трапезе. На второе подали гуся, запечённого с яблоками. Аппетитная корочка хрустела на зубах, а нежное мясо таяло во рту. Я полностью отдалась во власть вкусовых ощущений, не заметив, как приговорила большую гусиную грудку, макая кусочки в восхитительный соус. Отпив клюквенного морса, я поставила стакан, ощущая полное насыщение.

— Ваши повара превосходно готовят, — сказала я Лицкому. — Передайте им мою благодарность за такой вкусный обед.

Пригубив вино, он отставил бокал, посмотрел на меня с добротой в глазах, спросил:

— Катенька… Как ты смотришь на то, чтобы мы перебрались к камину? Попьём чайку с пирогом и поговорим о жизни.

Хоть я и наелась до отвала, отказать графу не могла, да и интересно было узнать, о чём он хочет поговорить. Мы перешли в гостиную. Я присела в кресло, а слуга помог Вилену Игнатьевичу переместиться в другое кресло, заботливо укрыл его ноги пледом и удалился. В камине весело потрескивали дрова, даря блаженное тепло. Лицкий устремил на меня взгляд, вздохнув.

— Столько слов вертелось на языке, а теперь и не знаю, с чего начать, — с грустью произнёс он. — Мы с твоим дедом, Катенька, были хорошими друзьями. Ездили друг к другу на званые обеды, на охоту, вместе иногда рыбачили, — усмехнулся он, погружаясь в воспоминания. — Демьян был хорошим человеком… И так глупо подставил не только себя, но и весь свой род. А во всём вина его честолюбия и запрещённые опыты. Захотел поделиться своим открытием, и за это поплатился. Ты уж прости меня, Катерина, что приходится рассказывать о грустном.

— Не тревожьтесь, Вилен Игнатьевич, — успокоила я его, — о своем прошлом я ничего не помню. Взгляд мой скользнул к мальчишке лет десяти, старательно расставлявшему на маленьком столике принадлежности для чаепития. Наблюдая за расторопностью юного слуги, я в удивлении приподняла брови, подумав: «У богатых свои причуды», — и приготовилась слушать дальнейший рассказ.

— После того как твоих родителей, деда и Марианну Сергеевну казнили, я отправил слуг искать тебя, но нянька увела тебя по неведомым тропам. Всё это время меня не покидала надежда, что тебя найдут. Иногда мрачные мысли одолевали меня: что тебя уже нет в живых. Голод и холод — не лучшее испытание для ребенка. Я хотел найти тебя, чтобы вернуть всё, что принадлежит тебе по праву. Ведь ты не отвечала за грехи взрослых. К сожалению, наш государь считал иначе и лишил тебя почти всего. Да и сынки Паниных и Баринских налетели на ваш особняк, словно коршуны на добычу. Едва узнав об этом, я бросился спасать ваше добро. Пристыдил графских сынков, а когда они уехали, понял, что они отступили ненадолго и замысел свой исполнят. Тогда я приказал своим слугам снимать со стен картины и портреты, столовое серебро, именную посуду и прочую утварь. Полностью вывез мебель из кабинета твоего деда. Всё это сложено у меня в отдельных комнатах и по праву принадлежит тебе. Знаешь, Катенька, когда я узнал из газет, что ты жива и здорова и даже орденом отваги удостоена, я прослезился, — с грустью произнес граф и тут же спохватился. — Ты, Катенька, не стесняйся, пей чай, он у нас на особых травах заваривается. А какие пироги печет Настасья! — восхитился он, качнув головой.

Я не стала жеманиться, подхватила чашечку из тончайшего фарфора с голубыми незабудками, пригубила, наслаждаясь тонкими вкусовыми нотками, присутствующими в напитке. Мальчишка-слуга бросал на меня любопытные взгляды, и я мельком посматривала на него.

— Павлуша, — обратился граф к юноше, — сбегай-ка мигом на кухню, принеси нашего фирменного айвового повидла.

Мальчишка мигом испарился, и граф, вздохнув, перевел взгляд на меня.

— А вот теперь, Катенька, я хочу поговорить с тобой на тему куда более серьезную. Ты уже большая, совсем скоро шестнадцать исполнится, а женихов, полагаю, пока не водится. Хотя, впрочем, на такую красавицу, как ты, наверняка уже засматриваются робкие юнцы. К чему я всё это говорю, наверняка раздумываешь ты… А вот к чему. Когда наш государь Михаил Алексеевич оставил ваши родовые земли своим прихлебателям, остались два немалых надела, выставленных на торги. Я приобрел тот, что граничил с моими владениями, и с тех пор присматривал за вашим особняком и за могилками. Верил я, что ты вернешься. Не ожидал, что разум твой прояснится, но надеялся, что пока я жив, позабочусь о тебе, а после смерти — мои сыновья. Ты ведь была таким светлым, чистым ребёнком, совершенно не осознающим, что осталась сиротой, — граф на миг замолчал, утонув в собственных воспоминаниях, а затем, словно пробуждаясь от тяжких дум, продолжил, вновь вздохнув. — Тогда я еще не знал, что и в моей семье горе обрушится одно за другим, и я окажусь одиноким, никому не нужным, больным стариком. Многоженства я не приемлю. Супруга у меня была одна, и родила она мне двух сыновей — таких замечательных, которыми я безмерно гордился. Александр и Никита выросли. Старший женился, обзавелся наследником. Только не суждено им было прожить долгую и счастливую жизнь. Поехали всей семьей отдыхать на море. Погода была ненастной, дорога скользкой. Шофер не справился с управлением, и машина рухнула с обрыва. В живых не осталось никого. Супруга от горя слегла и через два месяца покинула этот свет. Остались мы с младшим вдвоем, но и он недолго радовал меня своим присутствием. Ушел с охотниками в разлом, да там и погиб. Принесли мне тело сына, похоронил я его, а у самого ноги отказали. Вот с тех пор и передвигаюсь на колесах.

— Мне так жаль, — прошептала я, ставя на столик чашечку с остывшим, так и не выпитым чаем.

— Мне тоже, но ничего уж не изменить. Остался я в этом мире один как перст. Некому будет на моей могилке поплакать, цветы положить. Вот так на мне и прервется род Лицких, — едва различимо, сипло прошептал он, всё глубже погружаясь в свои мысли.

Мой взгляд метался от графа к мальчишке и обратно, в мыслях оттачивая формулировку новости, но именно граф поразил меня неожиданным предложением. — Катенька, к чему я всё это говорил? Да вот к чему: у меня есть предложение, и прошу тебя, не спеши с отказом. До совершеннолетия еще два года. Подумай хорошенько, а после академии приезжай ко мне на каникулы и дашь мне ответ. А предложение моё таково: ты безземельная княжна, чья родовая усадьба ныне столь же окружена друзьями, сколь и недругами. Я же свой род продолжить не могу, посему и предлагаю тебе стать моей женой. Мой целитель пророчит мне лет пять-семь жизни, так что недолго твое присутствие будет меня тяготить. Твои владения и мои земли общими станут, и ты будешь их полноправной хозяйкой. А когда я покину этот бренный мир, ты сможешь во второй раз выйти замуж за того, кого полюбит твоё сердце.

Я лишь в недоумении моргала, словно растерянная птица, прекрасно понимая, что граф не солгал ни единым словом. Получив ответ на обследование его телесной немощи, я знала: граф по мужской линии не полноценен. Да и как иначе, ведь будь по-другому, он давно бы женился. А главное для мужчины — продолжение рода.

— А кто этот очаровательный мальчик? — спросила я, встречая его взгляд с лукавой улыбкой, и мой разум уже плел замысловатый узор из предстоящих событий.

— А это наш Павлуша, — ответил граф с горечью в глазах. — Сирота. Десять лет назад его подбросили к дверям, еще младенцем. Я смутно помню те дни. Мой младший сын погиб меньше года назад, я был поглощен скорбью и приказал слугам позаботиться о малыше. Они его выкормили, а когда он подрос, пристроили на кухню. Смышленый малец, — с печальной улыбкой добавил граф.

— Вилен Игнатьевич, не стану скрывать, ваше предложение меня поразило, — произнесла я, поднимаясь с места, и моя улыбка едва сдерживала триумфальное ликование. — Мне бы в дамскую комнату, освежиться, носик припудрить.

— Павлуша, проводи княжну Екатерину в комнату Василисы, — бросил граф мальчишке, устремив на меня утомленный взгляд.

Едва мы оказались за дверью, я приказала: «Веди меня в комнату Никиты».

Мальчишка кивнул, юркнул по коридору, побежал вверх по лестнице и вскоре распахнул передо мной дверные створки. Войдя, я обвела покои беглым взглядом, остановив его на комоде, и улыбнулась. Как и ожидалось, вся его поверхность утопала в рамках с фотографиями Никиты – от крохотного младенца до подросшего юноши. Я безошибочно выбрала нужную, прижала к груди и поспешила к выходу.

— Скажи, Павлуша, Вилен Игнатьевич добрый? — полюбопытствовала я.

— Очень добрый, — отозвался юнец без промедления. — Жалеет меня, подарки на праздники дарит. Однажды рубль серебряный мне подал. «Павлик, тебе на леденцы», — сказал. Я, конечно, конфеты не купил, денежку припрятал, а когда ярмарка была, книжку себе купил, читать учился.

— Какой же ты молодец, — восхитилась я. — Тогда пойдем к твоему господину, и я поведаю вам обоим одну очень интересную новость.

Павлик почти вприпрыжку побежал вперед, затем притормозил, дождался меня и уже не спеша повел обратно.

— Постой рядом со мной, — приказала я мальчишке, а сама вновь опустилась в кресло, обратив взор на графа. — Вилен Игнатьевич, вы уж меня простите, но я немного похозяйничала. Зашла в комнату Никиты и взяла вот этот портрет, — бросила я, протягивая рамку со снимком графу.

Он взял ее с грустью в глазах, окинул взглядом снимок, вымолвив со вздохом: — Этот снимок сделали на его десятилетие.

Оторвав взгляд от фотографии, граф Лицкий посмотрел на меня, потом на Павлика, задержав на нем взгляд, нахмурился, затем вновь вернулся к фото и вновь устремил взгляд на мальчишку.

— Вилен Игнатьевич, вы же знаете, что мой дед провел особенный ритуал, когда я еще находилась в материнском утробе, — начала я, постепенно подготавливая мужчину к важному разговору и открытию. — Десять лет я пребывала в своем мире, сильно отличающемся от мира обычных людей. Прояснение сознания случилось у меня при нападении монстров на меня и няню. Она храбро встала на их пути, защищая меня, но, к сожалению, погибла. На мое счастье, меня от зубов монстров спасли охотники барона Соловьёва. У него я и жила пять лет. Затем поехала в Москву поступать в академию. При пробуждении магического источника у меня открылся целительский дар… — Я на некоторое время замолчала, собираясь с мыслями. — Этот дар сильно отличается от обычных навыков целителей. Я вижу то, чего они не видят. Вы же обратили внимание, что Павлуша — копия вашего младшего сына Никиты? И я могу с точностью в сто процентов подтвердить, что Павлик — ваш внук. Между вами идут нити родства.

Бледность мгновенно залила лицо графа, и пришлось спешно направлять целительскую энергию, чтобы от такой новости сердце мужчины не разорвалось.

— Но это… Это просто невероятно, — ошеломленно выдохнул он, глядя на мальчика во все глаза.

— Я прекрасно понимаю ваше замешательство, — промурлыкала я с удовлетворением, подхватила розетку с повидлом, зачерпнула ложечкой янтарную фруктовую массу и отправила её в рот, жмурясь от наслаждения.

— Но как? — не унимался граф, явно не веря моим словам.

— Я вижу, что вы мне не верите, — воскликнула я, поставив розетку и откладывая серебряную ложечку. — У вас есть большой зал, где могло бы поместиться множество людей? — уточнила я и, получив утвердительный кивок, попросила: — Прикажите всем, от мала до велика, собраться там.

— Павлуша, — по привычке обратился Вилен Игнатьевич к мальчишке, но тут же осекся. — Постой… Иван! Поди сюда, — крикнул он, и слуга мгновенно откликнулся. — Слышал, что просила княжна? — Увидев, как тот прячет глаза, граф нервно добавил: — Ступай, выполняй приказ, чтобы все до единого собрались, от слуги до дружинника. — Ты, Катенька, конечно, меня огорошила своим заявлением. С одной стороны, я тебе верю, но с другой… — Граф осёкся, с трудом пересел в инвалидное кресло, положил руки на колеса и, толкнув их, поехал к выходу.

Взяв Павлика за руку, я последовала за хозяином дома. Вскоре мы оказались в обширном зале, явно предназначенном когда-то для балов. Постепенно помещение наполнялось людьми, несущими с собой целый букет ароматов — от запаха свежей выпечки до конского пота. Примерно через сорок минут зал заполнился слугами рода до отказа. Я вышла вперед, разглядывая их заинтересованные лица, и произнесла:

— Вы, должно быть, удивлены и гадаете: «Зачем нас тут собрали?» Отвечу на ваш вопрос. Я княжна Екатерина Распутина, обладаю целительским даром, а также вижу кровные узы между людьми. Сегодня я увидела нити, тянущиеся от Вилена Игнатьевича к этому замечательному мальчику. Могу с уверенностью сказать, что Павлик — его внук. — Зал мгновенно наполнился гулом изумленных возгласов. Когда же я подняла руку, воцарилась полная тишина, и я продолжила: — Думаю, большинство из вас усомнились в моих словах, поэтому вас здесь и собрали, чтобы я на вашем примере показала, что действительно вижу родственные связи между матерью, отцом, их детьми, а если повезет, то и дедушками с бабушками. Вы так плотно сгрудились у дверей, не могли бы вы разойтись по залу? Так мне будет удобнее находить ваших родственников.

Толпа, охваченная недоумением, переглянулась, но властный возглас хозяина рассеял замешательство, и люди быстро разошлись по просторному помещению. Я дождалась, когда шум стихнет, и, пробираясь вдоль ряда людей, стала выискивать родственные души, указывая на них и прося перейти на другую сторону, ибо кровные узы не обманешь. На лицах многих застывали улыбки и удивление, подтверждая безошибочность моих находок. Осторожный шепот, порой прерываемый детским плачем, не отвлекал меня от важной миссии — выявления родственных связей.

Толпа редела, и мое внимание привлек юноша, на голову выше меня. Обойдя его со всех сторон, я взглянула на графа, на Павлика, и рот мой расплылся в счастливой улыбке.

— Как тебя зовут? — обратилась я к юноше.

— Артём Кузнецов, — буркнул он, хмурясь и беспокойно оглядываясь. Его взгляд остановился на дородной женщине, провожавшей его изумленными глазами, и вновь вернулся ко мне.

— Артём, понимаешь, тут такое дело…

Я не успела договорить. Из поредевшей толпы выбежала та самая женщина, на которую юноша смотрел, и бросилась к ногам графа, заголосив:

— Не губите, ваше сиятельство! Пожалейте кровиночку! — причитала она, цепляясь за волосы и ползая у инвалидного кресла.

— Встань, Дарья! Объясни толком, — прикрикнул граф, и женщина, всхлипывая, поднялась. Виновато оглядевшись и опустив взгляд в пол, она заговорила: — Простите, Вилен Игнатьевич, молода была, глупа, не смогла отказать Александру. Да и как графу откажешь? — спросила она, будто бы обращаясь к самой себе или к графу, и тут же снова опустила голову. — Как поняла, что затяжелела, испугалась и вышла замуж за Архипа. Но вы не подумайте, я ему всё рассказала. Он у меня добрый, Артёма как родного принял. Никогда руку на него не поднял, более того — заботился, грамоте обучал, отправил учиться на управляющего.

Граф Лицкий сидел в инвалидной коляске, пораженный и растерянный. И неудивительно. Он жил в полном уединении, полагая, что его род прервется, и вдруг, словно лавина, обрушилась весть о двух внуках, причем, по всей видимости, от двух сыновей.

— Простите, ваше сиятельство, — нарушил тишину один из стражей, выступая вперед. — Когда подкидыш появился в вашем доме, я отправился разузнать, кто же та бесчувственная дева, что от ребенка своего отказалась. Поехал по селам, спрашивал, не разродилась ли какая новорожденная на днях, да осталась без дитя. Все только плечами пожимали. И грех великий — какая же мать откажется от собственного чада.

Только в одном из сел графа Бобринского поведали мне занятную историю. Одной девке срок подошел. От кого — не признается, молчит, так и не открылась за все девять месяцев. А когда срок подошел, родила мальца, да послеродовая горячка на нее напала. Перед самой смертью попросила: «Подбросьте сына к дверям графа Лицкого». Хотела еще что-то сказать, да померла.

Я уж больно заинтересовался этой историей, стал пытать сельчан, что у них интересного происходило за год. Многие лишь плечами пожимали. Да и немудрено: какие забавы у людей, вкалывающих с утра до вечера? Но одна из девиц вдруг говорит: «Пять рублей серебром дашь — тогда расскажу». Захотелось мне послать ее куда подальше — сразу видать, наглая! Но любопытство пересилило. Тогда-то и узнал я.

Была одна забава, устроили ее молодые графские сынки — Бобринских, Лицких да Воронцовых. Пушок на бороде едва пробился, а они уж по девкам пошли. Наглости не проявляли, но хорошую плату предлагали — в приданое, кто сыграет в их забаву. А состояла она в догонялках. Девки по лесу разбежались, а графские сынки их догоняли да ублажали свои молодые тела.

Я тогда и спрашиваю: «А та девица, что недавно родила, участвовала в забавах?» «Алёна, что ли?! Да куда ей!» — рассмеялась та девица, схватила рубли и, смеясь, убежала.

Простите, ваше сиятельство, не было у меня никаких доказательств, что подкидыш ваших кровей. Да и кто бы мне поверил? Еще бы плетьми иссекли за подобное заявление, — мужчина замолчал, мял в руках головной убор.

— Вот видите, Вилен Игнатьевич, ещё одно подтверждение моим словам, — нарушила я тишину. — Алёна, скорее всего, случайно попала в развлечения сыновей аристократов, вот и не признавалась, наверняка боялась. Мне остаётся вас только поздравить с двумя внуками.

Лицкий не скрывал слёз, они струились по его морщинистому лицу.

— Подойдите ко мне, — прошептал он, обращаясь к мальчишкам. Но те не решались подойти, явно до сих пор не принимая, что их жизнь кардинально изменилась и из слуг они обрели графский титул.

— Не обижайте вашего дедушку, — обратилась я к ним. Первого, Павла, взяла за руку и подтолкнула в расставленные руки Вилена Игнатьевича. Он мгновенно схватил и обнял мальчишку, едва сдерживая рыдающие порывы. А вот мальчик не стеснялся: ревел, как белуга, очевидно, оттого, что теперь он не сирота. Артёма тоже подвела к графу, тот и его прижал одной рукой, шепча: «Теперь я не один. Я ещё успею вас всему обучить. Внуки… Вы мои внуки…»

Я кивнула, приказав слугам разойтись, и когда зал почти опустел, вздохнула, посмотрев на родителей Артёма.

— Вы тоже ступайте. Вилен Игнатьевич, вас обязательно вызовут чуть позже и обсудят вашу дальнейшую жизнь и жизнь внука. — Я перевела взгляд на графа. — Вилен Игнатьевич, давайте вернёмся к уютному камину, посидим, обсудим дела.

— А мои внуки? — спросил он растерянно, боясь расстаться с ними даже на минуту.

— Ваши внуки тоже пойдут с нами, — сказала я, наблюдая, как Павлик, высвободившись из объятий деда, встал у него за спиной и осторожно покатил инвалидное кресло. Артём явно смущался и не понимал, как себя вести в сложившейся ситуации, шёл за нами, потупив взор в пол.

— Катенька, какое счастье, что ты заглянула в мой дом, — заговорил граф, когда мы расселись у камина. — Я словно во сне и до сих пор не могу поверить, что у меня два внука, — погладил он Павлика по голове и перевёл взгляд на другого своего внука. — Такой взрослый… Катенька, я тут подумал, а что, если тебе выйти замуж за Артёма? Он тебя на два года старше, вы будете отличной парой. Ты только ничего не подумай, если не согласишься, я всё равно перепишу на тебя твои родовые земли.

Я была искренне поражена щедростью графа Лицкого, его открытостью и заботой.

— Благодарю Вас, Вилен Игнатьевич, но я вынуждена отказаться, — улыбнулась я, продолжая заниматься лечением его тела. Через три дня он забудет о своей хвори, встанет на ноги и возьмётся за обучение внуков.

— Но почему?! — удивился он. — Подумай хорошенько.

— Всё очень просто. Я буду предельно откровенна с вами. Моя миссия — продлить род Распутиных, а для этого мне необходимо выйти замуж за мужчину, который согласится принять мою фамилию. К тому же, вы верно подметили, что мое родовое гнездо окружено врагами и недоброжелателями. Родовые земли Распутиных, что вы приобрели на аукционе, я тоже не смею у вас забрать, ведь вы заботились не только о крестьянах, но и обрабатывали земли. У меня к вам другое предложение: я хочу продать вам наше родовое имение с остатками участков земли.

— Что вы… Катенька… Да как такое возможно! — воскликнул граф. Я подняла руку, успокаивая его.

— Я понимаю ваше недоумение, но и вы поймите меня. Сегодня я приехала к дому, где когда-то жила, играла, бегала. И, знаете, ничто в моей душе не дрогнуло, всё было чуждо. Я не ощутила родства с домом и землей предков, и потому не вижу смысла возвращаться сюда и строить здесь свою дальнейшую жизнь. У меня есть родовой замок в Москве, где живу я и слуги, решившие остаться с родом Распутиных. Поймите меня правильно, Вилен Игнатьевич, я не хочу возвращаться к истокам, хранящим память о горе и смерти. У вас теперь два внука, и я хочу предложить вам купить у меня особняк Распутиных. Я понимаю, что он требует вложений, и поэтому продам его за ту цену, которую вы назовете. Уже вечереет, моя служанка одна в гостинице, наверняка волнуется. Я сейчас уеду, а вы не торопясь обдумаете мое предложение. И хочу, чтобы вы поняли: я все равно продам родовое гнездо, даже если вы откажетесь, но мне бы очень хотелось, чтобы вы согласились. Буду ждать вас завтра с часу до двух в палате стряпчих.

На этих словах я встала и поспешила на выход.