Глава 4. Путь, сквозь густой туман насущных дел

Глава 4. Путь, сквозь густой туман насущных дел

Моё утреннее пробуждение, как всегда, началось с восторженного бормотания Хромуса.

– О… Еще «О», и того двадцать два зеленых самоцвета.

Сон как рукой сняло. Зеленые сафиры! Я таких еще не видела. Сбросив одеяло, вскочила и чуть не рассыпала сокровище друга.

– Тише ты, бесноватая! – взвизгнул он, торопливо сгребая в кучу разлетевшиеся камни своими крохотными лапками.

– Откуда такое чудо? – прошептала я, завороженно протягивая руку, но тут же получила по пальцам.

– Лапы прочь! – проворчал Хромус и, выбрав самый крупный из сафиров, протянул его мне. У зеленых обезьян добыл. – Выставлю на аукцион… Камни энергии такого цвета в России – большая редкость. Думаю, сорвем куш. Можно будет присмотреть новую тачку.

– А чем «Джипа» плох? – я подхватила словечко у сторожа и теперь только так и называла нашего железного коня.

– Да, «Джипа» хорош, – поддержал меня друг, – но он больше подходит солидным мужчинам, а не юным красавицам.

– Ах ты мой солидный мужчина, – смеясь, я подхватила зверька и принялась тискать и целовать его.

– Ой… Спасите! – завопил он, отбиваясь и изворачиваясь. Наконец, не выдержав, выскользнул из моих рук.

– Обманул! – весело произнесла я, оглядывая комнату. Заметив Хромуса на туалетном столике с недовольной мордочкой, подняла руки. – Всё… Всё… Не трогаю больше неженок.

– Я не неженка… И вообще, собирайся. В академию нужно отнести документы.

От одного лишь слова «академия» меня пробрала дрожь.

Видимо, смятение отразилось на лице, потому что Хромус, словно тень, возник рядом и, кольнув меня острым коготком за руку, прошипел:

— Очнись.

Я ойкнула и, судорожно вздохнув, потерла плечи, пытаясь разогнать легион колючих мурашек. Слово «академия» постоянно ввергало меня в оцепенение.

— Сколько ни вздыхай, от неизбежного не убежать, — поддакнул Хромус. — Ты должна учиться, доказать этому миру, что Екатерина Распутина — не пустоголовая кукла, а одаренная целительница. Тебе нужно строить свою жизнь.

— Хватит читать мне нотации, — пробурчала я, поднимаясь с места. — Хром… Я всё прекрасно понимаю, дело не во мне.

— Ага, знаю, — усмехнулся друг. — «Я не трус, но я боюсь…» Где та бесстрашная Кисс, покорительница космических просторов?

— Здесь я, здесь, — ответила уже с улыбкой и направилась в ванную.

Утренние сборы окутывали меня пеленой полусна. Завтрак проглочен в спешке, наряд подобран машинально, туфельки цокали нервной дробью по паркету, а элегантная кожаная сумочка казалась неподъемной ношей. Еще раз проверив, на месте ли документы, я водрузила на голову белую шляпку и, словно беглянка, выскочила из дома. В салоне машины я в очередной раз выпустила из груди сдавленный вздох, надеясь с ним выдохнуть и накопившееся напряжение.

— Чего ты так волнуешься? — прозвучал голос Хромуса, вновь принявшего образ «Володи Серого», осторожно выезжающего за ворота. — Это всего лишь сдача документов. Запишут твои данные и назначат день «пробуждения» источника силы. А вот тогда уже можешь начинать трястись. Не хотел заранее сеять панику, но в комиссии будут архимаги, а как ты уже знаешь, они видят магические каналы и источник силы. Но больше всех тебе стоит бояться некроманта. Если этот тип учует в тебе хоть искру некроэнергии… Нам придется собирать вещички и бежать куда подальше, возможно, даже в другое государство, — добавил Хромус после многозначительной паузы.

— Спасибо… За поддержку — отдельное спасибо. Нельзя было сказать это раньше? — прошипела я, чувствуя, как по венам разливается обжигающий жар.

— А ты думаешь, был бы толк? Ладно, соберись… Приехали! — провозгласил он, выпрыгивая из машины. Обогнув капот, Хромус распахнул мою дверцу и, картинно склонившись в ехидном поклоне, пригласил на выход.

— Вот уж клоун, — пробормотала я, качнув головой, выйдя из салона, устремила взгляд на белоснежные корпуса, выстроенные буквой «П». Остроконечные крыши с черепицей цвета пепла и устремленные ввысь шпили вызывали невольное восхищение. Кованые чугунные ворота главного входа академии были распахнуты настежь, будто зазывали всех желающих стать свидетелями открывающейся взгляду феерии: изумрудные газоны, подстриженные с безупречной точностью, стройные пихты, словно устремленные в небо пирамиды, и игривый фонтан, манящий прохладой своих брызг. Две симметричные лестницы, ниспадающие со второго этажа зданий-близнецов, подчеркивали гармонию ансамбля. Фасады корпусов украшала изящная лепнина, а многочисленные арки, поддерживаемые колоннами, создавали ощущение легкости и воздушности. Две башни-близнецы, похожие на дозорные, завершали архитектурный облик академии. Я влюбилась в это место с первого взгляда, в эту застывшую в камне симфонию. И как же хотелось верить, что учение здесь будет столь же упоительным.

Подача документов оказалась куда менее пугающей, чем рисовало мое воображение. Приемная комиссия расположилась в главном корпусе, куда я и направилась, стараясь сохранить подобие невозмутимости. В просторном холле первого этажа за столами восседали трое: две женщины и мужчина, одетые в мантии красного цвета. За соседними столами, склонившись над бумагами, хлопотали такие же, как и я, новоиспеченные адепты. Выбор был невелик. Я подошла к единственному свободному месту, выдавив из себя приветствие.

— Не волнуйтесь, присаживайтесь, доставайте ваш документ, — улыбнулся мне черноволосый мужчина лет сорока, отчего-то внушавший доверие.

Бросив взгляд на табличку, я рассеянно прочитала: «Профессор Назимов Илья Романович». Коротко и сухо. Ни намека на род его магии, на предмет, им преподаваемый. Впрочем, сейчас это, наверное, и не важно.

Извлекая паспорт, я положила его на стол, стараясь не выдать волнения.

Илья Романович, раскрыв плотный лист документа, достал из стопки тонкую папку и принялся сосредоточенно переписывать данные. Его рука на мгновение замерла, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и затем вновь заскользила по бумаге. Закончив, он вернул мне метрику со словами:

— Екатерина Георгиевна, для пробуждения магического источника вам следует явиться в академию двадцатого августа.

— Спасибо, — пропищала я, едва узнавая собственный голос, и, забрав документ, на ватных ногах покинула холл.

— Ну что, цела́, не съели? — поддел меня «Володя», дождался, пока я плюхнусь на заднее сиденье, и захлопнул дверцу. Обогнув машину, он скользнул за руль, тронулся с места и, взглянув в зеркало заднего вида, спросил: — Куда путь держим?

— Домой, разумеется? — удивилась я его вопросу.

— Э-э-э… нет, ваше сиятельство, так дело не пойдёт. У вас в саду сорняк мне по пояс — рота косарей нужна, кухарка и секьюрити не мешало бы, — возразил он, обрисовывая суровую реальность.

— А сам не управишься? — возмутилась я, понимая, что подобным никогда не занималась и с чего начать — не представляю.

— Могу, но тоска зелёная… Скучно. Да меня в разлом тянет. Вот где кровь кипит, а в городе от однообразия задыхаюсь.

— Хром… Ну пожалуйста. Ты же знаешь, я в этих делах профан. В доме барона всем Аким заведовал. Может, управляющего нанять? — обрадовалась я своей находке.

— Управляющий не помешает, — «Володя» задумчиво застучал пальцами по рулю, подъезжая к нашему особняку. — Ладно, сегодня с Глашей по магазинам прошвырнитесь, гардероб обнови, а то ты словно горничная бесприданная.

— Чего?! — искренне изумилась я. — Да я такие наряды в самом элитном магазине Вологды брала!

— Не спорю… Для Вологды, может, и сойдет, а вот для столицы…

Закончить фразу ему не дали. К машине неслышно приблизился седовласый старик, больше похожий на ожившую тень прошлого.

Я, выпорхнув из салона, устремила взгляд на незнакомца. Володя нехотя плелся следом.

— Что вам угодно, уважаемый? — спросил он, глядя на смущенного старика, теребившего в руках помятую кепку. Выцветший, в едва различимую полоску серый костюм и голубая рубашка болтались на нем, словно на вешалке. Казалось, этот наряд он приобрел в далекой молодости и бережно хранил для особенных случаев.

— Прошу прощения за беспокойство… — начал он издалека, запинаясь. — Смотрю, в доме новые жильцы. Дай, думаю, попытаю счастья, работу поспрашиваю. Я раньше в этом доме садовником был. Сад в идеальном порядке содержал, уверяю вас! Вам же все равно работников нанимать придется, вот я и подумал…

— Отлично! — воскликнула я, и невольная краска смущения залила лицо мужчины. — Володя, видишь, как удачно все складывается? Кажется, работники сами нас нашли. Поговори с э-э-э… — я запнулась, не зная, как обратиться к незнакомцу.

— Демьян Прохорович Колоколов, — пришел он на помощь, склонив голову в учтивом поклоне.

— Переговори с Демьяном Прохоровичем, Володя. Если обе стороны сойдутся в оплате, пусть сегодня же и приступает к работе, — довольно произнесла я, направляясь к калитке.

— Простите, Ваше Сиятельство! — окликнул он меня, заставив обернуться. — А вы не будете возражать, если я с супругой поселюсь в домике садовника? Прошлые хозяева не возражали… — Демьян осекся, словно испугавшись собственной смелости.

— Совершенно не возражаю, — ответила я добродушно. — И Володя, заплати нашему садовнику подъемные. Работы у него предстоит непочатый край, — бросила я через плечо, направляясь к особняку и сбрасывая маску показного радушия. Костюм на мужчине сидел мешковато не от старости, а от голода. Найти работу в его возрасте, должно быть, непросто.

В течение недели наш особняк преобразился: его вычистили до блеска, словно умыли росой, занавеси и шторы вновь обрели свежесть, а незаметная и расторопная прислуга внесла в дом порядок.

Усердно выполнив поручение Хромуса, я, в сопровождении Глаши, отправилась по магазинам, решив обновить свой гардероб. Большую часть покупок составили элегантные миди – не стоит игнорировать моду, раз уж она так настойчиво постучалась в мою дверь. Оставив продавцу адрес доставки, мы вышли из магазина, где меня едва не сбил с ног газетчик.

— Спешите первыми узнать сенсационную новость! — надрывался он, размахивая свежим выпуском. — Призрак в замке Распутиных вновь терроризирует новых жильцов!

Я торопливо извлекла из кошелька десятикопеечную монету, которая мгновенно исчезла в руке мальчишки, а взамен мне досталась вожделенная газета. Не желая читать на ходу, я огляделась и, приметив на противоположной стороне уютную кафешку «Пышка», решительно направилась туда, едва не угодив под колеса проезжающей машины, в отместку окатившей меня гудком негодования.

Внутри кафе я сразу же высмотрела свободный столик. Устроившись на стуле, я жадно развернула газету и погрузилась в чтение, бросив на ходу Глафире: «Закажи что-нибудь на свой вкус».

Из статьи следовало, что старинный родовой замок Распутиных уже три года держит в страхе округу некий призрак. Он появляется в ночное время в облике основателя рода, и его лицо, искаженное гримасой ярости, обрушивает проклятия на незваных гостей, напоминая им, что это земля предков, кровью политая.

Я задумчиво постучала пальцами по столешнице, глядя в окно. Мы с Хромусом уже пять лет в этом мире, нужно будет разузнать у него, что ему известно об этой истории. Предки Распутиных интересовали меня гораздо больше, чем кого-либо в этой стране.

Домой я летела на крыльях предвкушения. Едва увидев Хромуса на кровле, бросилась навстречу, обрушив на друга шквал вопросов.

— Тише, неугомонная, — усмехнулся он, скорчив нарочито невинную мину. — Летал… Пугал… А как иначе? — и, чеканя каждое слово, добавил: — Вся недвижимость Распутиных должна вернуться к законным владельцам. Замок обесценился за три года – возьмем почти даром.

Спорить было бесполезно.

— Спасибо, — прошептала я, тронутая грустной улыбкой. Опустившись в кресло, с головой ушла в изучение причудливой вязи энергетических каналов. Так и покатился мой день за днем: днем – учеба, а лунными вечерами – наполнение сафиров целительным светом.

Леди Кисс, верная своему долгу, не знала покоя: она обходила больничные палаты, даря надежду отчаявшимся и облегчение страдающим.

— Кисс! – задумчивый голос Хромуса вырвал меня из потока мыслей в один из вечеров. – Я долго размышлял о кадровом вопросе… – он запнулся, почесывая между рожками, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. – Наблюдал за устройством знатных домов и пришел к выводу, что нам необходим управляющий по делам рода.

— И-и-и? — протянула я невозмутимо, словно вытягивая из него слова клещами.

— В том-то и загвоздка, — промямлил он, словно комкая в руках невидимую тряпку. — Как только слышат, на кого работать придется, сразу в кусты. Выудил тут один адресок…

— Не тяни кота за хвост, — проворчала я, нутром чуя, что нас ждет очередная засада.

— Борис Ипатович Воронин. Много лет был поверенным в делах Распутиных, знал все их тайные тропы и подводные камни. Пол-Москвы исколесил, пока его нашел. Нам бы такой человек очень нужен. Но тут дилемма вырисовывается: он Катерину хорошо знал. Вдруг увидит в ней что-то такое, чего отродясь не было?

Я вскочила с кресла, нервно зашагала по комнате, словно тигр в клетке. Остановилась, вперилась взглядом в друга.

— У нас нет выбора. Другие и слушать не захотят, а этот наверняка ас в своем деле. К тому же, подозреваю, он владел всей информацией, касающейся состояния дел Распутиных.

— До завтра, — бросил он через плечо и исчез...

Хромус все еще не обзавелся новой машиной, и мы неслись по городу на нашем видавшем виды джипе, притягивая порой нежелательное внимание. Пока мы пробирались к Воронину, «Володя» вкратце обрисовал мне ситуацию с пропавшим поверенным Распутиных: после трагической гибели княжеской семьи особенно тяжело пришлось слугам, связанным клятвой верности роду. Это клеймо не позволяло им найти приют у других господ, пока хоть одна живая душа несла в себе кровь Распутиных. Зловещая тень прошлого тянулась за ними, и стоило лишь упомянуть их прежнее место работы, как перед ними захлопывались все двери. Легче было тем, кто просто служил Распутиным, не давая никаких клятв. Земли же княжеского рода, словно растерзанные зверем, были поделены жадными соседями на мелкие клочки. Но оставались еще те, кто принес клятву роду Распутиных – не кровью, но столь же нерушимую. В основном это дружинники и охотники, рассеянные по всему свету. «Их еще придется поискать, – вздохнул Володя. – Да и ты пока юна, за душой у тебя ничего нет. Тебе даже негде будет их приютить».

Возразить было нечего, да и бремя главы рода казалось непосильным, чуждым. Хотелось зарыться в песок, словно страус, и укрыться от этой ответственности.

Богатое убранство улиц, блеск торговых витрин остались позади, словно дурной сон. Незаметно мы погрузились в сумрачный мир нищеты – бедный квартал столицы. Облупленная, запыленная штукатурка домов, как поблекшее отражение былой роскоши, угрюмые лица прохожих, обремененные заботами, красноречиво говорили о царящей здесь бедности. «Володя» припарковал машину у обветшалого двухэтажного дома с однообразными окнами, напоминавшего казарму.

— Доходный дом для бедноты, — проговорил Хромус, глядя сквозь лобовое стекло на унылое здание, и добавил: — Выходим?

Не дожидаясь, пока откроют дверь, я молча выскользнула наружу, оглядываясь по сторонам. Хмурых лиц, внушающих опасение, не наблюдалось, и это уже вселяло слабую надежду. Увидев, как мой водитель неспешно направляется ко входу, поспешила следом.

Внутри нас встретил тесный холл, не больше два на три метра. У окна стоял стол, за которым восседала дородная женщина лет пятидесяти, облаченная в строгое синее платье с черным кружевом, обрамлявшим скромное декольте. Темно-русые вьющиеся волосы были тщательно уложены в пучок и заколоты строгими шпильками. Серые глаза прорезала паутина морщин, острый прямой нос и упрямый подбородок выдавали сильный характер. Слегка розоватые губы тронула приветливая улыбка.

— Что угодно, господа? — спросила она, с первого взгляда определив нашу принадлежность к высшему сословию.

— Мы хотели бы навестить семью Ворониных, — ответил «Володя». — Не подскажете, в какой квартире они проживают?

— В квартире номер девятнадцать, — отозвалась она, окинув нас еще раз оценивающим взглядом, словно делая пометку в невидимом реестре посетителей.

Дверь нам отворила девушка, на вид лет двадцати пяти. В ее взгляде плескалось явное недоумение, она растерянно металась глазами между мной и Володей, словно гадая, не ошиблись ли мы адресом.

— Нам нужен Борис Ипатович, — пророкотал Хромус, заставив девушку вздрогнуть.

Она отступила, шире распахнув дверь, приглашая нас войти.

— Проходите, присаживайтесь, — указала она на выцветший диван, покрытый потертым плюшевым покрывалом. — Я сейчас позову отца, — произнесла она и, словно бабочка, упорхнула за белые двустворчатые двери из матового стекла.

Присаживаться мы не стали, дожидаясь появления главы семейства. Когда он предстал перед нами, вначале скользнул по нам усталым взглядом, но затем его взор словно примагнитился ко мне. Темные брови сдвинулись к переносице, и в глубине карих глаз заплескалось нескрываемое напряжение. Казалось, он лихорадочно пытается припомнить, где мог меня видеть, и, потерпев неудачу, произнес с напускной учтивостью: — Добрый день, господа. Чем могу быть полезен?

— Добрый день, Борис Ипатович. Я Екатерина Распутина, дочь Георгия и Марианны, — заявила я, предпочитая внести ясность сразу же, не затягивая тягостное молчание.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Брови мужчины взметнулись к самому лбу, а сам он отшатнулся, словно узрел перед собой призрак из прошлого.

— Но постойте… Катенька… Она ведь… — пробормотал он, лишенный дара речи.

Я видела его удивление, оно было почти осязаемым, и решила пояснить.

— Понимаю ваше недоумение. Я была немного не в себе. Только пять лет назад… Кошмар ворвался в мою жизнь, когда на нас с кормилицей напали чудовища. Она пала, защищая меня, приняла удар на себя. В тот миг, в той немыслимой агонии, мой разум словно прозрел. Барон Соловьев нашел меня, дал приют, кормил и даже позаботился о моем образовании, наняв учителей. И вот теперь я здесь, в столице, чтобы пробудить свой магический источник.

— Всё, что вы хотите узнать, я расскажу позже, – продолжила я, обращаясь к Борису Ипатовичу. – Сейчас у меня лишь один вопрос: готовы ли вы и дальше служить роду Распутиных, вести дела семейства? Если нет, я не стану настаивать и прерву вашу клятву. Чтобы смягчить свою прямоту, добавила, подсластив пилюлю:

– Разумеется, достойную плату за ваши труды и новое место жительства мы обсудим после вашего согласия. Негоже моему поверенному прозябать в такой дыре.

Краем глаза я заметила, как дверные створки дрогнули, приоткрывшись, и в щели показались два любопытных глаза.

– Если честно, это… неожиданно, – выдавил он, оправившись от потрясения. – Я буду рад служить роду Распутиных, – отчеканил он, и в глазах вспыхнуло нескрываемое счастье. Он повернулся и бросил взгляд на приоткрытую дверь.

– Прекрасно, – улыбнулась я, доставая из сумочки пачку банкнот. – Здесь десять тысяч. Это лишь малая толика того, что я могу предложить за годы, проведенные вами в изгнании. Вот адрес моего особняка. Предлагаю вам покинуть это место как можно скорее и поселиться там. Все детали обсудим позже. А сейчас нам пора. Буду ждать вас.

Мы с Хромусом вышли из дома, пропитанного запахом безнадежности и нищеты. Сели в машину и одновременно выдохнули. Перед моими глазами все еще стояли ошеломленные лица семейства Ворониных. Наверняка сейчас рыдают, обнявшись, но это слезы облегчения. Голод и нужда остались в прошлом.

– Ещё одно дело сделано, – произнес Володя, вдавливая педаль газа...

Неделя пролетела, словно осенний лист, подхваченный ветром перемен. Семейство Вороненых обосновалось в моем особняке, заняв комнаты на первом этаже. Борис Ипатович, с неугасаемым энтузиазмом, погрузился в дела рода, будто вернулся к истокам после долгой разлуки. И вот, однажды, он ошеломил меня известием: — Ваше Сиятельство, я с уверенностью могу сказать, что глава семейства Распутиных хранил свои сбережения, родовые украшения и драгоценности в Имперском банке и не только.

Я замерла, словно громом пораженная. Как поступить в подобной ситуации? Растерянно выдавила из себя: — И неужели я действительно имею на это право?

— Безусловно. Все оформления и передача ювелирных изделий в банковские ячейки происходили под моим личным контролем. В любом банке хранятся копии соответствующих документов. Мне лишь потребуется подтвердить вашу личность, и все средства будут переведены на ваше имя.

Весть эта отозвалась во мне ликованием, ведь деньги, как известно, лишними не бывают. Обменявшись с Хромусом парой фраз, мы решили, что я отправлюсь с поверенным на такси, а он проследует за нами в невидимом облике.

Банк поразил меня своей аристократической архитектурой. Десятиэтажный исполин, вознесённый в форме безупречного прямоугольника, дерзко пронзал небо острым шпилем. Окна, словно скупые бриллианты, мерцали лишь на первом этаже и тонкой полосой на втором, скрывая, вероятно, святая святых – кабинет управляющего.

В залитом светом холле, обрамленном величавыми колоннами, покоились мягкие диваны и кресла, обтянутые кожей, словно бархатом. Миниатюрные столики из красного дерева лениво несли на себе вазы, источавшие пьянящие ароматы, что невидимой волной разливались по всему зданию.

К нам приблизился услужливый банковский служащий, мужчина, чьи лета перевалили за порог зрелости. Его чёрные волосы, зализанные на косой пробор, лоснились от обилия фиксирующего средства. Глаза, маленькие и круглые, походили на чёрные бусины, в которых тщетно пытаешься разглядеть зрачки. Тяжёлый подбородок и пухлые губы расплылись в приторно-льстивой улыбке.

— Что угодно будет господам? Открыть счёт или поместить драгоценности в банковскую ячейку? — промурлыкал он, склонившись в учтивом поклоне.

— Мы желаем побеседовать с управляющим банком, Жадовским Павлом Сергеевичем, по вопросу счетов и ячеек княжеского семейства Распутиных, в лице единственной наследницы, Распутиной Екатерины Георгиевны.

— Один момент, Ваше Сиятельство, — произнёс он, обратив на меня свой бусинковый взгляд, и, вновь осыпав нас услужливыми поклонами, удалился, а затем вернулся, чтобы сопроводить нас в кабинет — святая святых.

Сначала нас встретила услужливая секретарша, распахнула дверь и провела к боссу. Боров. Одно лишь мимолетное столкновение с его заплывшими жиром глазками и видом трясущегося тройного подбородка говорило о том, что здесь нам не рады. Но выставить за дверь не смеют, потому и объясняют.

— Ваше Сиятельство, — начал управляющий, расстегивая с натугой пуговицы пиджака, словно он сдавливал его в тисках, и ослабляя галстук на шее, покрутил головой и продолжил: — Члены княжеского семейства Распутиных всегда были самыми желанными клиентами моего банка. Но, к великому сожалению, должен сообщить, что буквально за месяц перед известными нам всем событиями Георгий Демьянович Распутин обнулил все свои счета, сняв до последнего рубля наличные, а также забрал из банковских ячеек все фамильные драгоценности.

— Но постойте! — возмутился мой поверенный, но тут же был пригвожден к стулу ледяным взглядом управляющего.

— Вас, Борис Ипатович, я хорошо помню, но в тот день Георгий Демьянович посетил банк без вашего сопровождения. Он лично совершил все операции, должно быть, уже что-то подозревал и, разумеется, не захотел вас посвящать в эти дела.

— В таком случае не будете ли любезны удовлетворить наше любопытство и предоставить документы с его подписью? — не сдавался мой поверенный.

— Разумеется! — воскликнул боров и нажал кнопку на столе. В тот же миг появилась секретарша. — Машенька, будь добра, поищи в архиве папку с документами на семейство Распутиных.

Пока девушка изображала кипучую деятельность по поиску заветных документов, я осмотрела кабинет управляющего, выдержанный в тяжелых темно-красных тонах. Мебель с вычурной помпезной резьбой из дорогого дерева, паркет, отполированный до зеркального блеска, мягкая мебель, обтянутая кожей, добытой с чудовищ из разломов. Сам управляющий восседал в высоком кресле, словно монарх на троне, и взирал на нас свысока, словно уже вынес нам свой, одному ему ведомый, вердикт.

Все произошло, как и предвиделось в самых мрачных моих фантазиях. Перед нами, словно на плахе, предстали документы, и на каждом алела подпись моего отца.

Борис Ипатович, опытный волк, нутром почуял неладное. Но я, словно горгона, испепелила его взглядом. Его протест замер невысказанным, челюсть под моим воздействием окаменела и оттаяла лишь в душном салоне такси, мчавшего нас к родовому гнезду.

— Но я же помню подпись вашего отца… Готов поклясться, это фальшивка!

— Верю… Верю, Борис Ипатович, — прошептала я, и вздох мой прозвучал как похоронный звон. — Но ни нам с вами, никому бы то ни было правды не доказать. Поднимать вой в жандармерии, выставлять себя на всеобщее обозрение… Увольте. На этом, Борис Ипатович, считаю эту тему закрытой. Вы упоминали еще об одном банке. Если у вас есть желание, можете провести разведку боем: узнать, не осталось ли там хоть крупицы отцовского наследства. Если и там пусто, тогда вместе подумаем, где я могу открыть свой счет.

***

После ухода княжны Распутиной и её поверенного, Павел Сергеевич ослабил галстук, словно удавку, и, сорвав его с шеи, распахнул ворот рубашки, давая глотнуть свободы разгорячённой коже. Мысли метались в его голове, как мышь, загнанная в угол котом: «Столько лет прошло… А я был уверен, что княжна так и останется блаженной. Кто мог знать, что всё обернётся так? Наличность… Вся ушла на кутежи с любовницами на курортах. Узнала бы жена – устроила бы ад… А так всё шито-крыто, никто и не догадывается. Надеюсь, у княжны достанет благоразумия не сообщать в жандармерию. А если этот правдолюбец Воронов направится в канцелярию…» — страх острыми иглами вонзился в сердце Жадовского. Он внезапно замер, наткнувшись на воспоминание о том, что до сих пор хранилось в ячейках его банка: «Драгоценности рода Распутиных!»

Вытерев капельки холодного пота, испарины греха, скользнувшие по лбу, управляющий вскочил и, переваливаясь жирными ляжками, поспешил к лифту. Он словно не помнил, как оказался на седьмом этаже. Открыв ячейки, тяжело сглотнул, не отрывая хищного взгляда от бархатных футляров. Оглядевшись по сторонам, усмехнулся, заметив на одном из стеллажей мужской ридикюль, забытый рассеянным клиентом. Поставив его на стеклянный столик, раскрыл и принялся методично, одну за другой, брать бархатные коробочки и вытряхивать их содержимое. Закончив с последней, Жадовский осклабился хищно и, закрыв ридикюль, начал закрывать ячейки. Провернув ключ в последней, он обернулся, бросил взгляд на стол и застыл в ужасе. Ридикюль исчез. Для верности Павел Сергеевич ощупал дрожащими руками столешницу и, вспомнив недавние новости о привидении, что якобы объявилось в замке Распутиных, сдавленно вскрикнул и бросился бежать прочь от места, где совершил кражу родовых драгоценностей…

***

Настроения не было ни на грош. Ощущение, будто обокрали до костей. Ушла из банка по-английски, предварительно наслала на толстосума недельную диарею – пускай растрясет жирок и заодно мозги прочистит, сидя на фаянсовом троне.

Переодевшись, отправила Глашу восвояси и, схватив книгу о ценных ресурсах разломов, рухнула на кровать. Не успела вытянуть ноги, как на них шлепнулся ридикюль. Вскоре на его лаковой коже проступили до боли знакомые глазки.

— Хромус! — воскликнула я взволнованно. — Ты совсем с катушек слетел?!

Ридикюль ловко извернулся, преобразуясь в моего любимого зверька, а на ноги посыпались драгоценности, искрясь в лучах заходящего солнца.

— Держи, бедолага, своё наследство! — хихикнул он, проворно запрыгнув на руки. — Обставил я этого увальня. Видела бы ты его рожу, трясущуюся сначала от вожделения, а потом от ужаса. Думал, устрою спектакль с говорящим ридикюлем, но побоялся, что кони двинет. Поднимется шумиха, начнутся расследования, а это нам совсем ни к чему.

— Это… Это… Распутиных, — не веря своим глазам, прошептала я, подхватив колье с васильковыми сапфирами и приложив его к шее, но тут же опомнилась и отдернула руку. — Я не могу их надеть. Вдруг кто узнает.

— Как была дурёхой, так и осталась. — Ты же своими ушами слышала, что управляющий пролепетал: «Распутин Георгий Демьянович обналичил все счета и забрал все фамильные драгоценности из императорского банка». Сама видела документы с его подписью. Неужели думаешь, что Жадовский побежит в жандармерию? Да он пока из секретной комнаты удирал, весь воздух испортил, а про штаны вообще молчу.

Я прыснула со смеху, и мы вместе с моим верным другом залились веселым хохотом.