Глава 6. Академия

Глава 6. Академия

Кажется, я перепутала день с ночью, как это часто бывает с новорожденными. Вот и я: днем сплю, а ночью лечу больных. Если бы не Глаша, я бы и не вспомнила, что мне пора в академию. Даже мелькнула мысль: «А зачем она мне вообще нужна?». Но, вспомнив, что даже Михаил, тот еще тугодум, учился в академии, стало стыдно. Для знати получение диплома просто необходимо, а уж для высшей знати, к которой я принадлежу, и говорить нечего.

Этой ночью мы снова решили посетить Первую больницу. Папарацци уже измучились, пытаясь нас выследить, но мы умело их водили за нос. Сначала Хромус летал на разведку, обшаривая все уголки больницы в поисках назойливых журналюг. Если таковые обнаруживались, мы спешили в другую больницу, где их не было. Пациенты тоже быстро поняли, что мы не хотим раскрывать свою личность, и сами стали выпроваживать настойчивых писак.

Сегодня Вера Петровна не дежурила – ей это и не положено, ведь она возглавляет Первую столичную больницу. Хромус как-то заметил, что мы с ней похожи. Обе синеглазые, упрямые и настойчивые. Разница лишь в цвете волос: она шатенка, а я – черноволосая. Да и форма губ у нас разная: у Каблуковой губы бантиком, загляденье, а у меня – обычные. Про телосложение и говорить нечего: я еще слишком молода, чтобы обзавестись женственными формами.

К чему я это всё? К тому, что сегодня в ночное дежурство заступил Василий Демьянович. Об этом я узнала, когда, перевоплотившись в Кисс, заглянула в больницу и стала свидетельницей сцены.

Скорая привезла рабочего лет двадцати с раздробленной по локоть рукой. Парень понимал, что останется без правой руки, и лежал на операционном столе, рыдая. Медсестра пыталась его успокоить: «Чего ты так расстроился? Анукин — врач от Бога! И не смотри, что ростом не вышел, для хирурга главное — руки. Вот у него они золотые. Операцию проведет ловко и быстро, а то, что без руки останешься, так ведь живой будешь».

Особенно ярко представляю себе реакцию молодого мужчины, у которого вся жизнь впереди, полная планов и надежд. И вот в этот критический момент появляется леди Кисс. Она останавливает хирурга как раз в тот момент, когда он собирался ампутировать сломанную конечность.

— Не стоит спешить, — улыбнулась я, подходя к операционному столу. И приступила к лечению. Чтобы наглядно продемонстрировать процесс, мне пришлось использовать руки. Я показала, как целительная сила соединяет мельчайшие осколки кости, как они срастаются, обретая первоначальную форму. Одновременно происходило восстановление вен, тканей, капилляров и, наконец, кожного покрова. Всего за двадцать минут рука была полностью восстановлена.

Анукин был потрясен. Он лишь нервно дергал своим орлиным носом и подкручивал седую бородку.

— Знаете, леди Кисс, я ведь не верил в вас. Считал, что это чушь, что не бывает людей с магическим даром такой силы. Вы даже не целитель, поверьте, я повидал их немало на своем веку. Вы… Вы… — он замялся, подбирая подходящее слово для описания моего дара. — Нечто большее. И сердце у вас благородное. Лечить бедный люд… Да за одно только лечение, что вы сегодня провели, любой другой целитель запросил бы не меньше пятисот рублей, а то и больше. Может, расскажете мне… Кто вы и где жили до сих пор? Простите меня за мое поведение, вы очаровательны, но не молоды, и такой талант уже давно бы проявился. К тому же вы леди, а им не свойственно лечить низшие сословия.

— Целительский дар дается свыше, и если не лечить людей, то зачем он нужен? — ответила я, чувствуя усталость. Не физическую, а моральную. — К тому же, чем больше лечишь, тем сильнее развивается дар.

— Но вы, должно быть, уже высший маг? Ведь он у нас один на всё государство, да и тот при государе состоит.

— О нет… Я архимаг, и во дворец не стремлюсь. Мне больше по душе лечить простых людей. Их души чище.

Пока мы беседовали, наш пациент пришёл в себя. Открыв глаза, он долго лежал, уставившись пустым взглядом в потолок. Было видно, что он уже смирился с тем, что его жизнь закончена.

— Долго ты, голубчик, валяться будешь? — поторопил его Василий Демьянович. — Поднимайся, ступай домой и больше не суй руки во вращающиеся механизмы.

— Меня теперь и на работу не возьмут. Кому я безрукий нужен… — парень замолчал, дёрнул правой рукой по инерции и застыл, рассматривая её. Затем опомнился, поднял левую руку, видимо, пытаясь вспомнить, какая рука пострадала, и стал внимательно рассматривать обе конечности.

— Тебе повезло, — с кривой усмешкой произнес Анукин. — Сегодня леди Кисс собственной персоной пожаловала в нашу больницу. Живи, парень, и радуйся...

Я поспешила уйти, не желая слушать дальнейший разговор в операционной. Пробежав по палатам, я отдала свою силу биоманта больным. Домой вернулась только в час ночи, совершенно вымотанная. Спала как убитая, а утром меня разбудила Глафира. Вставать не хотелось совершенно. Я чувствовала, как волнение снова подступает к горлу.

Завтракать не стала, ограничившись чашкой кофе и блином. Уже собиралась встать из-за стола, когда в столовую вошел Борис Ипатович. Поверенный уезжал по делам рода, проще говоря, посещал банки, где хранились сбережения моих родителей. По его усталому и хмурому виду я поняла, что дела плохи, и спросила об этом.

— Неужели так заметно? — спросил он, аккуратно складывая салфетку на колени. — Из четырех банков только в одном меня встретили радушно. И, признаться, сумма там не особо большая – девятнадцать миллионов. Инокентий Павлович Гладков всегда вызывал у меня уважение, но он уже отошел от дел, передав их старшему сыну, Роману Инокентьевичу. Приятный молодой человек. Он пригласил вас приехать и обсудить, так сказать, дела. Но воспользоваться деньгами вы не сможете до совершеннолетия. Как же вам жить? — с чувством вины в голосе он посмотрел на меня.

— Об этом вам не стоит беспокоиться, — поспешила я его успокоить. — Володя отличный охотник. Когда мы ехали в столицу, попали в разлом. Теперь у нас есть редчайшие зеленые камни энергии. Да и помимо них много чего. Как выразился мой слуга, хватит пол-Москвы купить.

Лучше бы я промолчала. От моих слов Воронин сначала побледнел, а потом покраснел. Хорошо, что его женщины как раз пожаловали на завтрак. Я выпорхнула из-за стола и застыла в удивлении, рассматривая тянущиеся нити между Борисом Ипатовичем и его дочерью Людмилой. И, наблюдая за их поразительным сходством, ответ пришел мгновенно — родственные нити. Улыбнувшись своему новому умению, я поздоровалась с женщинами и поспешила в покои. Нужно было тщательно подготовиться к встрече, возможно, с моими будущими сокурсниками.

После того как Глаша заплела мне косу, мы отправились выбирать платье. Долго перебирая наряды, я остановила свой выбор на платье в пол из тончайшего голубого шелка с нежными цветами сакуры. Его полупрозрачность меня не беспокоила, так как подкладка из голубого хлопка длиной до середины икры идеально гармонировала и соответствовала моде.

К платью были тщательно подобраны аксессуары в тон: туфельки на изящном невысоком каблучке цвета лунного серебра и миниатюрная сумочка в унисон. Соблазн взять алую был велик, но мысль о нежелательном внимании охладила пыл. Красный – цвет дерзкий, граничащий с наглостью. Он словно вопиет: «Смотрите на меня! Я – воплощение яркости и неповторимости!»

Бросив на всякий случай метрику в сумочку, я захлопнула ее и задержала дыхание, разглядывая свое отражение. Стройная фигурка – истинное загляденье, а вот лицо выдавало волнение болезненной бледностью. Плохо помню себя в этом возрасте, но кажется, наше сходство с Катериной поразительно.

— Гляжу я на вас, госпожа, и восхищаюсь… До чего же вы хорошенькая! — проворковала Глафира, вызвав у меня невольную улыбку.

К стенам академии мы с Хромусом отправились вместе. Он – за рулем, в обличии Володи, а я – на заднем сиденье нашего джипа.

Первое впечатление по приезду было сродни легкому удару: толпа, словно рой возбужденных пчел, вилась перед академией. Юные лица, девичьи и мальчишеские, преобладали, но виднелись и островки взрослых – наверняка, группа поддержки и ободрения. Высыпая из машин, они обменивались короткими взглядами с новоприбывшими и, словно ведомые невидимой нитью, устремлялись к вратам знаний.

Володя, выйдя из машины, галантно обошел её и распахнул передо мной дверь. Моя рука скользнула в его холодную ладонь, и, ступив на землю, я встретилась с его понимающим взглядом.

— Можешь быть свободен на пару часов, — произнесла я, чувствуя на себе любопытные взгляды окружающих. — Вернешься к обеду.

— Как скажете, ваше сиятельство, — с легкой иронией козырнул Володя и, развернувшись, направился к водительскому сиденью.

В голове пульсировали мысли о предстоящем пробуждении магического источника. С Хромусом мы проговорили каждый этап, каждую мелочь. Хотелось поскорее покончить с этой процедурой. Неизвестность обволакивала страхом, но сильнее всего беспокоило, как мои два уже работающих во всю источника силы воспримут это вторжение.

Не пришлось и искать аудиторию, где новоиспеченных адептов ждал главный этап посвящения – указатели, словно стрелы Купидона, усеяли всю территорию академии.

Миновав опустевший холл, еще недавно бурливший приемом документов, я очутилась в окружении молодых людей. Лишь по дерзкой выходке одного из них – звонкому подзатыльнику, отвешенному юноше в назидание, – стало ясно, что передо мной старшекурсники. Стараясь не привлекать внимания задиры, я проскользнула мимо и устремилась вслед за рыжим великаном.

У подножия величественных дверей роилась стайка будущих адептов. Я не стала вливаться в их пёструю толпу, предпочитая оставаться в тени, растворившись в собственных мыслях. Незнакомые лица, взволнованные голоса, молодые сердца, полные предвкушения, — каждый жест, каждое слово выдавало неодолимое желание разгадать тайну грядущего дара, предчувствовать магию, что вот-вот должна была проснуться внутри них.

Ровно в одиннадцать часы над дверями пробили глухо и торжественно, словно возвещая о чём-то важном. Тяжёлые створки распахнулись, и на пороге возник молодой мужчина. На нём был строгий костюм воронова крыла, ослепительно белая рубашка, манжеты которой скрепляли золотые запонки, и туфли, отполированные до блеска. Однозначно преподаватель. В руках он держал листок бумаги.

— Асташева Виктория Филипповна, — прогремел его голос, и в зале воцарилась мгновенная тишина, нарушаемая лишь эхом каблучков, цокающих по паркету. — Прошу вас пройти в зал пробуждения магического источника дара.

Он обратился к девушке без тени заискивания или восхищения, хотя от её красоты захватывало дух. Взгляды мужчин, как зачарованные, преследовали каждый её шаг. Впрочем, возможно, их привлекали не только её юные черты, но и ослепительное сияние драгоценностей, которыми она была щедро увешана.

Виктория выпорхнула из зала, словно птица, выпущенная из клетки, но тень неудовольствия омрачала ее юное лицо.

— Ну что? — встревоженно подскочила к ней девушка, видимо, близкая подруга.

— Целительница… Прабабка по отцовской линии баловалась этим, — Виктория скривила губы в презрительной гримасе. — Совсем не прельщает копаться в травках да изучать человеческое нутро, — добавила она с явным разочарованием. Хотела еще что-то сказать, но торжественный голос, разнесшийся по коридору, прервал ее:

— Семён Терентьевич Державин…

Бросив мимолетный взгляд на юношу-огневика, я, ведомая праздным любопытством, принялась за изучение пестрой толпы потенциальных сокурсников. В этой людской массе, словно в мутной воде, удалось выудить еще три силуэта, отмеченных печатью дремлющего дара целительства. Наибольший интерес, словно невзрачный камень среди самоцветов, вызвал щуплый юноша невысокого роста, утонувший в омуте огромных очков. Его черные волосы, непокорной копной рассыпавшиеся вокруг лица, отчаянно молили о ножницах. Черты лица были просты и ничем не примечательны, вызывая лишь мимолетное желание либо пожалеть, либо пройти мимо. Но что-то в его облике диссонировало с общим впечатлением. Я вновь скользнула взглядом по его фигуре, пытаясь проникнуть сквозь завесу тайны при помощи дара, но ответа так и не получила. Осознав, что мое внимание задержалось на нем слишком долго, я отвела взгляд к окну, утопающему в объятиях величественных пихт. Безмятежная зелень, словно бальзам на душу, принесла долгожданное успокоение, отвлекая от предстоящей суеты.

Я настолько погрузилась в себя, что звенящая тишина вокруг осозналась не сразу. Повернув голову, я слегка изумилась. Толпа рассеялась, а у дверей застыли три девушки, словно изваяния, — одна из них первой прошла обряд пробуждения дара. Наверняка подруги. Кроме них, в зале осталась я и еще одна юная особа, незнакомая мне ранее. Вероятно, прибыла к завершению процессии в робкой надежде избежать толпы. Причиной тому была ее немощь. Девушка передвигалась в инвалидной коляске, и даже сидя было заметно искривление ее позвоночника. Я по привычке отправила тонкий импульс биоэнергии и невольно дернулась.

У самого моего уха мгновенно проявился Хромус, оставаясь невидимым для остальных. Я ощутила на плече его острые, словно иглы, коготки. Возбужденный шепот зашипел: «Ты это видишь? Видишь? Какая вкуснятина… Древняя…»

— Тише ты, — одернула я его. — Я юная особа, чей источник силы еще не пробудился, и видеть ничего не могу, — пробормотала я в который раз свою заученную фразу.

— Ой… Девочки, смотрите, а вот и паучиха пожаловала, — процедила одна из трех подруг, и ее слова, словно плевок, вызвали угодливые улыбки на лицах остальных, устремленных на девочку в инвалидной коляске.

— Юсупова Анна Демьяновна, — раскатистый бас словно хлыстом рассек повисшую в воздухе издевку. — Княжна Анна, позвольте вам помочь, — обратился мужчина к ней, склонив голову в учтивом поклоне.

Меня словно громом поразило. Если эти три бесстыжие девицы позволяют себе насмешки над княжной, то, должно быть, и сами из высшей знати. Их дерзость попросту не знала границ.

— Спасибо… Я сама, — прошептала она и с неимоверным усилием, будто поднимаясь на непокорённую вершину, начала свой болезненный подъем из коляски.

— Что будем делать? — взвизгнул Хромус, его голос дрожал от напряжения.

«Пока ничего…» — мысленно ответила я, с горечью осознавая бессилие. «Проклятье обвило ее позвоночник, словно ядовитая лиана. Не подступиться, не вырвать с корнем. Нужно найти способ извлечь его, при этом не навредив ей». К моему изумлению, Хромус склонил голову, явно услышав мои мысли.

Больно было смотреть на ее искаженную походку. Грация юности была похищена, заменена нелепым подобием танца бредущего паука. Сгорбленная спина, опущенные до колен руки, неестественно болтающиеся в такт шаркающей походке, – все это кричало о мучении, что она испытывает.

Мне было жаль Анну. Я уже понимала, что она родилась с проклятием. Возможно, оно передалось ей от матери. Жива ли она, я не знаю. Но точно знала, что с девочкой мы будем учиться вместе. Я не могла допустить, чтобы черная нить, изъедающая ее тело и питающаяся жизненной силой, продолжала существовать.

Анну Юсупову комиссия продержала недолго. Она вышла с сияющей улыбкой и, не обратив внимания на трех дур, села в коляску, которую повез молодой мужчина, вероятно, слуга рода.

— Распутина Екатерина Георгиевна, — снова пробасил преподаватель, и я заметила в его глазах веселые искорки. Наверное, мой наряд напомнил ему что-то приятное.

Три подруги замерли, разглядывая меня с открытыми ртами и нескрываемым изумлением. Одна из них прошипела:

— Это что, та самая Распутина? Кто посмел пригласить её учиться в академию?

— Тебя вообще забыли спросить, где мне учиться, — с презрением бросила я и, проходя мимо них, усмехнулась. — А вы лучше закройте рты. Кишки простудите, и вашей подруге придётся вас лечить.

Я закрыла за собой дверь и замерла, увидев десять преподавателей, сидевших за одним длинным столом. Их сила ослепляла. Пять архимагистров и пять архимагов.

«Мамочки... Я пропала», — мелькнуло в голове, и я попятилась.