Глава 18. Досмотр

Стоило рыси уйти из спальни вслед за Романом Андреевичем, а Акулине терпеливо накормить меня сытным обедом, как силы начали возвращаться. Не сразу, но я смогла сесть, хоть как-то собрать свою огненную гриву и спрятать под повойник, теперь похожа на приличную женщину, и колечко блеснуло, словно подтверждая, что я сосватана, и почти мужнина жена. И какого мужа!

О таком красавце, да ласковом и мечтать не смела. После «ласк» Юрия, да сурового затворничества у опекуна, уж, казалось, не видать мне женского счастья.

Монастырь – ещё лучший удел.

А вот как оно всё обернулось.

— Госпожа, можно ли? Вот тут платьице вам прислали из дома боярина Елизова, и ещё всякой нарядной одежды. Моя матушка там служит, как за каретами-то ездил Демьян, я и просила его обсказать, что у вас одежд-то нету.

Она внесла два огромных тюка с вещами. Сама развязала и показала мне нарядную рубаху, сарафаны, и даже платье на европейский манер. И душегрея есть стёганая, и чулки новые, во втором тюке салоп, не самый богатый, но видно – новый.

— Это же не твоя матушка разорилась, неудобно как-то, — шепчу, рассматривая вещи.

— Нет, что вы! Это боярыня Елизова сама собрала на скорую руку. Пожелала вам скорейшего выздоровления. Может, поменяем эту старую рубаху-то на достойное одеяние.

Я возражать не стала. Пока силы есть, можно и переодеться.

Через полчаса, взглянув на себя в зеркало, осталась вполне довольна, типичная дворянка, не самая богатая. Но одета чисто и добротно, в таком наряде не стыдно и жениху показаться. Только он что-то не заходит. А мне самой как-то неловко по дому разгуливать в поисках молодого князя. Только разве посмотреть, что из хозяйства осталось, да в каком состоянии?

Но не сейчас, не хочу силы тратить, завтра чувствую, что оживу, вот тогда всё проверю и даже тайник свой девичий найду, вдруг сохранился. Было бы приятно подержать в руках что-то из того времени, когда я жила здесь с родителями в счастье и любви.

— Ну вот, госпожа, вы теперь как куколка. До чего хороша, только бледненькая, но Фирс Демидович наказал вам до свадьбы румянца наесть, вот и наедим, уж мы вам пирогов испечём.

— Сейчас девы телом богатые не в моде, вон французские картинки как-то смотрела, давно было, но пока до нас мода дойдёт. Так, там девица как пушинка, и платье нежное, и сама хрупкая, так что полнеть не хочу. Если я Роману Андреевичу вот такая понравилась, то такой и надо оставаться.

— Пф! — фыркнула Акулина и хихикнула в кулачок, — Вы ему любая понравитесь, уж таких девиц и на свете не бывает. Тут не извольте беспокоиться, а как он вас спас, как царевну у дракона умыкнул, тут уж и приворотного зелья не надо. Прям как на площади кукольное представление разыгрывают про сказочных героев, так и с вами произошло. Всегда романтизма для любви лучшее подспорье.

Она с таким знанием дела произнесла свою наставническую речь, что я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться, но не хочется её случайно обидеть. Однако права, как у дракона умыкнул. И я тоже помню это представление, там даже пламя из пасти зверя каким-то образом изрыгается, очень красочно.

Невольно заметила схожесть, и вдруг легче стало вспоминать события утра. Как со стороны себя увидела, словно и не со мной произошло, я была лишь куклой в представлении Юрия, но быстро ему хотелки обломали, жаль, сама не видела, что произошло и как меня Роман Андреевич спасал. Акулина вещи разложила в большом пустом шкафу и убежала помогать по хозяйству, а на самом деле строить глазки своему новому ухажёру – Демьяну.

Сижу на кровати, улыбаюсь, на колечко любуюсь, а рядом на полу Мурка крутится, нашла какую-то мелкую лярву или нечисть, и как с мышью с ней забавляется. Наигралась и слопала, мурлыкая.

— Значит, ты травнице служила?

— Мур!

— А у меня какая-то магия есть, или я правда исчадье ада, раз с того света вернулась? — вдруг задаю тот самый важный вопрос, который постеснялась задать князьям.

Кошка запрыгнула ко мне на кровать, покрутилась вокруг, на колени залезла, понюхала руку, долго во мне что-то выискивала и высматривала.

— Мур, не вижу в тебе черни, моя бабка и та ведьма ведьмой была. А ты хилая, но к магии склонность имеешь, но та кошка тебя убьёт, вона смотри, у тебя, вишь, жилки видны, кожица тонкая, и на руке линии жизни немагические и глаза иного роду. Другая магия по тебе стонет, а ты её даже не замечаешь…

Я её слушаю, а кажется, что это не кошка, а реально бабушка старая меня осматривает и ворчит себе под нос, удивительная кошка. Как-то по душе она мне вдруг стала, жаль невидимая, и погладить трудно, однако как сядет на колени – чувствую её.

— Поспать бы тебе, хозяйка, и сил набраться, вечером тут суета начнётся.

— Суета? — не понимаю, о чём она мурлычет.

— Она самая, спи…

Ловко так стукнула мне по руке лапкой, и я, как заколдованная, заваливаюсь на подушку и засыпаю.

Сны такие тёплые, приятные, в родных стенах хорошо-то, как спится.

— Госпожа! Госпожа, Елена Иоанновна, очнитесь, ради бога. Только не пугайтесь!

Очнулась от того, что Акулина настойчиво меня трясёт за плечо.

— Случилось что-то? — из-за резкого пробуждения дыхание перехватило. И не только из-за побудки, с улицы вдруг донеслись громкие возгласы. А на потолке виду всполохи.

Опять костёр?

Юрий за мной притащился, гад ползучий, что б ему…

Вскакиваю с постели и к окну, а там…

Черно от народу, столько людей и на площади не было, или мне только показалось, ведь ночь, темно.

Сама не ожидала от себя, но забиваюсь в угол, чтобы в окно меня с улицы не заметили.

— Ш-што н-надо им…

— Простите, вас требуют, князья уже вышли, Фирс Демидович за вами послал.

— Я не пойду, ноги не слушаются. Пусть убираются к чертям, там им самое место, — вдруг во мне голос прорезался. Злость придала сил, но магии во мне нет, чтобы защититься, и я не дура второй раз перед этими негодяями представать. Мало им моего позора.

Дверь тихо открылась, и со свечой заглянул Роман Андреевич.

— Душа моя, не бойся, это из думы все самые важные мужи города, и с ними монах одарённый, он лишь на мгновение возьмёт тебя за руку и подтвердит то, что я сказал им только что…

Он подошёл, обнял, желая защитить, и поцеловал. Ощущаю от него силы, совсем иные, нежели утром, и решимость в моём суженом такая, как у волка, до последнего биться за меня.

Вот только силы-то неравны…

— Я боюсь, — шепчу сквозь слёзы.

— Понесу тебя на руках, Фирс Демидович силён, и у нас есть магическая пушка, отобьёмся и сразу уедем. Если вдруг что-то завернёт на опасную стезю, — прошептал и подхватил меня на руки. Осторожно понёс вниз, а я обхватила его за шею, вжалась лицом в крепкую грудь Романа, чтобы не видеть толпы.

Входная дверь скрипнула, и меня коснулся холодок ночи и неприятный запах гари от факелов.

Фирс Демидович, заметив, как я дрожу, ещё раз прорычал толпе, пытаясь призвать их к совести.

— Мало вам издевательств над невинной девой, сами отравили, сами на неё магию навели, так ещё решили продолжить, уж до припадков довести, чтобы она от страха перед толпой и вовсе замолчала…

— Не ворчи, князь, всё мы понимаем, но сие дело очень важное, не только дева, но и преступление против её рода, и не одно, нужно понять, вот наш отец Ефимий одарённый, глянет, благословит и отпустит, — крикнул кто-то из пришедших по мою душу.

— Ласточка моя, держишься ли? На ноги поставлю и шаг в сторону сделаю, чтобы моя сила не касалась тебя, старец благостный, посмотри, неопасный.

— Хорошо, но долго я не выстою…

Роман осторожно поставил меня на ноги, ласково поправил локон, выбившийся из-под повойника, и сделал шаг в сторону, но так, что я всё равно осталась под охраной князей. Стою, дрожа всем телом от страха. И ко мне поднялся по ступеням старик, божий одуванчик, протянул костлявую руку и прикоснулся. Но от него такое тепло и ласка, словно от отца, страх-то и унялся, то, что побоялся сделать для меня жених, чтобы не запятнать своей магией, быстро исправил старик.

— Бедная, бедная девочка, столько страдала и всё напрасно по алчности опекуна, да по лютой ревности князя Голицына. Не бойся, я всё вижу.

Он провёл вокруг меня рукой, прочитал молитву и внимательно наблюдал за моим лицом, поморщусь ли. А как тут морщится, от его прикосновений только легче и теплее.

Старик вдруг резко развернулся к толпе, поднял руку, призывая к тишине, и довольно громко выкрикнул вердикт:

— Невинная жертва, князь-лекарь правду говорит, её не отравили, а опоили зельем. На том свете она и не была, то лишь глубокий сон, который для тяжелобольных и раненных иногда используют, чтобы раны обработать и заживить. Остальное вам решать, но за ту экзекуцию, что по самоуправству ранним утром над девой учинили, князь должен ответ держать, таково моё слово. Человек я старый, посему не боюсь правду сказать…

Выдал, как отрезал, и в тот же миг над толпой раздался стон, да не стон, а вой моего бывшего жениха, тирана и узурпатора. Так хотелось сказать ему громко, чтобы ещё добавить разочарования, что, мол, была я в твоих руках, и даже не сопротивлялась, но ты меня растоптал, опозорил и уничтожил, вот и тебе того же желаю.

Но промолчала, позволила Роману Андреевичу себя на руки взять, прижалась к нему и замерла, словно в крепости, где меня никакие воющие упыри и душегубы не достанут.